Попытки найти собственный путь к общественной гармонии, собственные основания внутренней социальной устойчивости не должны игнорировать или отрицать влияние на них технологического и экономического развития. Основу социальной устойчивости составляют люди и их благополучие, которое предполагает определённый уровень жизни, обеспечивающий возможности не только базового, но и расширенного потребления, а также его нематериальные компоненты, пишет Оксана Синявская. Материал подготовлен к дискуссии на круглом столе клуба «Валдай» «Человек растерянный: как перестать бояться и полюбить перемены», который состоялся 17 июня 2025 года в Санкт-Петербурге.
Концепция общественной гармонии, заявленная в названии сессии круглого стола, отсылает нас к идеям древней греческой и китайской философии. В современном дискурсе ей наиболее близки концепции благополучия, качества жизни, устойчивого развития. Само понятие гармонии предполагает некий баланс индивидуального и коллективного – интересов отдельных людей, социальных групп с интересами государства; взаимоувязанность и согласованность различных направлений развития: экономического, технологического с социальным и экологическим.
Состояние общественной гармонии как цель развития, будучи, безусловно, притягательным, вряд ли достижимо. Скорее можно рассматривать его как некий вектор развития, динамическое равновесие, описывающее способность общества избежать серьёзных конфликтов в условиях различных интересов составляющих его групп, способность государства устоять перед лицом потрясений и развиваться в условиях разнообразных внешних вызовов и внутренних ограничений.
И здесь очень важно помнить о взаимоувязанности различных элементов и уровней развития. Это утверждение кажется банальным, но в последние годы можно увидеть множество примеров, когда об этом забывают. Так, в разных странах политики часто сетуют на «неправильное» поведение людей, которые не учитывают интересы государства, забывая о том, что люди – это не пешки на шахматной доске и на их поступки влияет множество факторов среды, в которой они живут.
Многое из того, что вызывает беспокойство сейчас – высокие скорости технологических изменений, волатильность экономической ситуации, прекаризация занятости, растущее неравенство, нестабильность брачно-партнёрских отношений и «пандемия» одиночества, высокие потребительские стандарты и сфокусированность людей на потреблении, – обсуждалось социальными философами, социологами ещё в конце 1980-х – 1990-х годах как черты и следствие современного этапа капитализма. Характерные для него экспансия экономических отношений и эгоистических экономических интересов во все сферы жизни, возросшая нестабильность и неустойчивость занятости и жизни в целом, индивидуализация общественных проблем во многом и стали причиной тех изменений в социальных отношениях, которые мы наблюдаем.
То, что происходило на протяжении последних десятилетий в сфере занятости, социального неравенства, сужения пространства социальной защищённости, можно, перефразировав и перевернув известное определение революционной ситуации, обозначить как «верхи не хотели, а низы не могли» изменить ситуацию, которая перестала их устраивать. Результатом накапливающегося в этой связи напряжения стали, с одной стороны, растущая популярность правых партий, а с другой – попытки заместить внутренние проблемы внешнеполитическими акциями.
И всё-таки события последних лет, по крайней мере те из них, которые связаны со сферой международных отношений, не просто отражают усиление кризиса, признаки которого можно было предугадать ещё несколько десятилетий назад, но и становятся трансформирующими. Через крах определённых иллюзий относительно общего будущего они формируют разрыв с социальной реальностью последних десятилетий. В траекториях развития стран становится меньше предзаданности, больше вариативности, но вместе с тем – и внутреннего напряжения.
Попытки найти собственный путь к общественной гармонии, собственные основания внутренней социальной устойчивости не должны игнорировать или отрицать влияние на них технологического и экономического развития. Основу социальной устойчивости составляют люди и их благополучие, которое предполагает определённый уровень жизни, обеспечивающий возможности не только базового, но и расширенного потребления (то есть такого, которое связано с отдыхом, путешествиями, тратами на образование и здоровье – своё и членов семьи), а также его нематериальные компоненты – комфортные условия в месте проживания, безопасность, качественное жилье, хорошую медицину, расширение возможностей для развития и самореализации. Важно, что социальная устойчивость – это не только про способность преодолевать бедность, но и в большей мере про то, какие условия в стране существуют для среднего класса как наиболее активной части общества.
Вместе с тем дискредитация идеи универсальности и линейности социального развития, признание возможности сосуществования различных исторически и культурно-обусловленных моделей развития, безусловно, открывает новые возможности для поиска оснований социальной устойчивости. И важным фактором здесь становится появление социальных групп, чьё положение в обществе определяется не столько их возможностями как потребителей, сколько вкладом в безопасность этого общества.
Выработка решений, которые в конечном счёте будут способствовать большей общественной гармонии или социальной устойчивости, может происходить на разных уровнях и под влиянием различных сил. Например, в относительно недавнем прошлом западных стран важным инструментом достижения общественной гармонии стало появление государств всеобщего благосостояния или социальных государств. В обширной литературе, обсуждающей факторы их возникновения, существует несколько конкурирующих объяснительных моделей. Одни говорят о том, что такие государства стали ответом на социальные проблемы, порождённые индустриализацией, и возможны благодаря успешному экономическому развитию. Вторые обращают внимание на важную роль политических факторов: объединения усилий экономически бесправных слоёв общества (рабочих, мелких фермеров), которые через создание профсоюзов, голосование за левые партии смогли добиться усиления политической власти и принятия социальных программ, гарантирующих их свободу от негативного влияния рынка. Третьи настаивают на том, что появление социальных программ во многом отвечало интересам капитала, позволяя повышать производительность труда, и государство действовало в их интересах, обеспечивая несменяемость власти, в том числе в условиях постоянной конкуренции с социалистическими странами.
Как это соотносится с теми процессами, которые мы наблюдаем сейчас? Где можно искать источники возможного движения к социальной устойчивости? Приведу три примера.
Первый – решения социальных проблем находятся внутри рыночных механизмов и технологий: платформенная экономика, соединяющая поверх границ спрос на труд, формируемый крупнейшими платформами, как глобальными, так и локальными (действующими в пределах одного государства), и предложение труда, которое теперь может быть в любой точке мира, где есть выход в интернет (и лидеры на глобальном рынке труда – Индия, Бангладеш, Пакистан и Россия), представляет собой своего рода предельное воплощение современного капитализма, позволяющее преодолевать границы места и времени. Как и любое другое явление, это имеет двойственную природу, но чаще пока его принято критиковать. Действительно, с одной стороны, оно выводит трудовые отношения из пространства государственного регулирования, по сути рекоммодифицирует человеческий труд – и это справедливо вызывает озабоченность национальных и международных государственных игроков. Но важно замечать, что, с другой стороны, оно открывает новые возможности для устойчивого развития. Ведь благодаря платформам доступ к доходам открывается у людей, испытывающих проблемы с трудоустройством или достойными заработками на локальных рынках труда без необходимости переезда, разрыва сложившихся социальных отношений и сопутствующих миграции сложностей с интеграцией приезжающего населения. По сути, технологическое развитие, которое зачастую принято ассоциировать с негативными социальными эффектами, создаёт мягкий способ преодоления существующего территориального неравенства и снижения социальной напряжённости.
Второй пример позволяет увидеть признаки трансформации оснований для солидарности в противостоянии индивидуализации жизни и множественным рискам. С одной стороны, мы все являемся свидетелями исчезновения классовой солидарности в её классическом индустриальном изводе. Новые группы бедных и уязвимых, как правило, не видят общности причин своего положения и скорее конкурируют за признание своей уникальности и ресурсы. С другой – потребность в чувстве общинности и солидарности, имманентно присущая людям и усиливающаяся в периоды нестабильности, проявляется в расширении ситуативной солидарности. Люди объединяются не по признаку родства или классовой солидарности, а по общности проблем или разделяемых ценностей, чтобы сообща решать проблемы повседневной жизни. Социальные сети способствуют этой ситуативной солидарности.
Третий – патернализм элит как способ защитить благосостояние людей и снизить социальную напряжённость. В последние десятилетия мы стали свидетелями того, как многие социальные инициативы «одевают» в экономические одежды: здесь и антикризисная социальная поддержка как инструмент контрциклической макроэкономической политики, и «социальные инвестиции», и «социальные облигации». Более того, страны, в которых такое конструирование социальной политики развивалось наиболее активно, оказались в числе тех, кому удалось удержать достаточный уровень социальных расходов и не допустить провалов в уровне жизни населения. И здесь также, с одной стороны, можно сокрушаться о том, что из нарративов социальной политики в явном виде ушли идеи справедливости и поддержки «отверженных». Но с другой – результатом становится усиление защиты граждан от новых рисков современных обществ, повышение их благосостояния, и это лучше, чем перекладывание ответственности за благополучие на самих граждан, о котором было модно рассуждать ещё пару десятилетий назад.
Эти три примера, на мой взгляд, показывают разнообразие путей к социальной устойчивости и возможность естественного движения к социальной гармонии как цели стратегического развития – внутри существующих экономико-технологических моделей, и в государственной политике, и в социальных взаимодействиях.
