В нынешнем массовом применении генеративный ИИ преимущественно работает с аффективным уровнем: оптимизируется под скорость отклика, визуальную привлекательность, соответствие усреднённым паттернам «лайков», пишет Екатерина Тихомирова. Вопрос о том, способна ли технологическая среда создавать условия для переживания второго уровня – оставляющего след, открывающего встречу с непредставимым, – остаётся открытым.
Появление генеративного искусственного интеллекта стало событием, резонанс от которого вышел далеко за пределы художественной среды. Технологии, способные создавать изображения, тексты, музыку и видео, привлекли внимание политических игроков – государств, разработчиков-платформ, инвесторов, – тех, кто традиционно не занимался ни эстетикой, ни философией искусства, ни самим искусством. За этим вниманием акторов регуляции оказалась скрыта мысль, которую философия сформулировала точнее, чем они сами: тот, кто контролирует производство образов и смыслов в масштабе, управляет большим, чем рынок контента. Контролирующий желанное, прекрасное, безобразное, смешное влияет на чувственное восприятие сообществ, культур и цивилизаций.
Для понимания природы этой связи политического-технического-эстетического вспомним греческое понятие τέχνη. В античном словоупотреблении τέχνη охватывало одновременно искусство, политику и мастерство, знание и умение – всё то, посредством чего человек, как считалось, вступает в осмысленное гармоничное взаимодействие с миром, дополняя и упорядочивая природу. В эпоху Нового времени τέχνη редуцировали до технологий – инструментального рационального преобразования реальности ради пользы. Техника стала средством, инженер и художник разошлись в несовместимых понятийных системах. Сегодня, в слиянии ИИ-технологий и человеческих замыслов, у τέχνη появился шанс вернуться – в понимании творческой гармонии через материализацию новых образов и пространств.
Эстетическое и политическое: от αἴσθησις к суверенному восприятию
Борьбу за право определять «друга/врага», «норму/ненорму», механизмы власти рассматривали многие философы – Карл Шмитт, Мишель Фуко, Ролан Барт. Но в ракурсе впечатлений и чувственного восприятия – интересном нам сквозь призму эстетики – к проблеме политики и власти в эстетическом явно обратился Жак Раньсер. Вернув эстетике её досократическое измерение – близкое самому слову αἴσθησις, обозначавшему чувственное восприятие как телесную встречу с миром, задолго до того, как философия Нового времени превратила эстетику в автономную теорию прекрасного, – он ввёл концепт le partage du sensible – «разделение чувственного». Восприятие, как показал философ, никогда не осуществляется в нейтральном пространстве – оно структурировано заранее заданным порядком, в котором распределено, кто видим и слышим в общем поле, чьё присутствие считается значимым, а что воспринимается лишь как шум.
Политика, в понимании Рансьера, и есть борьба за режим видимости – за право быть воспринятым не как шум, а как субъект. Также он отмечал, что эстетическое становится политическим не по своей природе, а в определённых условиях.
Чтобы понять, почему видение Рансьером политики и власти над впечатлением, чувственным обретает особую остроту в эпоху генеративного ИИ, необходимо различить два уровня впечатления. Философские основания для их различения были заложены Жан-Франсуа Лиотаром и Жаком Деррида. Лиотар, разворачивая кантовскую аналитику возвышенного, настаивал, что sublime есть переживание, принципиально превышающее способность представления и схватывания. В зазоре между тем, что произошло, и невозможностью вместить случившееся рождается мысль. Возвышенное не производится по заказу – оно возникает там, где форма капитулирует перед тем, что не поддаётся оформлению. Деррида через концепт différance показал: смысл всегда отсрочен, приходит через след. Глубокое впечатление продолжает «работать» после встречи с объектом, не отпускает, требует интерпретации – и в этом качестве выступает антиподом виральности: контент, оптимизированный под мгновенный аффект, следа не оставляет и интерпретации не требует.
Итак, эти два уровня:
Аффективный. Затрагивает хеморецепторы и другие каналы восприятия – зрение, слух, тактильность; служит продуцированию быстрого физиологического отклика, трансляции массовых образов, рассчитанных на захват внимания. Впечатление этого уровня предсказуемо, проектируемо, тиражируемо и продаётся. Оно предназначено не только для себя, но и для Другого – как жест самопрезентации, инструмент удовлетворения амбиций, сигнал статуса.
Переживаниe. Длящееся экзистенциальное событие, не исчерпывающееся в момент контакта с объектом. Именно с переживания начинается подлинная рефлексия – в том числе эстетическая. Переживание не производится, а случается.
Между этими уровнями располагается всё пространство современных творческих производств – индустрия впечатлений. Если аффективное впечатление производится и продаётся, то переживание принципиально не поддаётся прямой монетизации. Тот, кто контролирует инфраструктуру производства впечатлений первого уровня в масштабе, управляет чувственным, по Рансьеру – формирует то, что воспринимается как достойное внимания. Эта власть над разделением чувственного не менее реальна, чем власть правовая.
Генеративный ИИ – «станок», «фабрика» по производству впечатлений. Разработчик, выбирающий обучающие данные и целевые функции, осуществляет суверенное решение, определяя, какой режим чувственного будет транслироваться миллионам пользователей. В нынешнем массовом применении ГенИИ преимущественно работает с аффективным уровнем – оптимизируется под скорость отклика, визуальную привлекательность, соответствие усреднённым паттернам «лайков». Вопрос о том, способна ли технологическая среда создавать условия для переживания второго уровня – оставляющего след, открывающего встречу с непредставимым, – остаётся открытым. И ответ на него определяется не только архитектурными решениями, но и тем, какой режим чувственного изначально закладывается в основание системы.
Так, эстетическое, техническое и политическое переплетаются в борьбе за право на суверенное высказывание как право устанавливать фокус видимости, определять не только друга/врага по Шмитту, но в его логике и прекрасное/безобразное – строить траектории создания смыслов и ценностей. Именно поэтому государства и регуляторы, разработчики и инвесторы вполне осознанно притязают на монополию над творческим высказыванием. В этой перспективе борьба за суверенитет в области генеративного ИИ обретает измерение, выходящее за пределы техники или экономики, – политико-эстетическое.
