Пренебрегая построением образа будущего, придающего смысл и направление политике настоящего, и Россия, и Запад оказались в странной ситуации. Будущее, от которого и мы, и они отвернулись, стало настигать нас всех. Хотя бы через новые технологии, их влияние на жизненный мир человека и на великое множество социальных взаимодействий. В сущности, это было что-то вроде ловушки, пишет Дмитрий Ефременко, доктор политических наук, руководитель Департамента зарубежного регионоведения Факультета мировой экономики и мировой политики НИУ ВШЭ, главный научный сотрудник Института научной информации по общественным наукам РАН. Материал подготовлен к дискуссии на круглом столе клуба «Валдай» «Человек растерянный: как перестать бояться и полюбить перемены», который состоялся 17 июня 2025 года в Санкт-Петербурге.
Чуть более десяти лет тому назад, незадолго до исторических событий 2014 года, Иван Крастев решил поправить Фрэнсиса Фукуяму и обратил внимание на то, что в современных условиях гораздо уместнее говорить не о «конце истории», а о «конце будущего». По его мнению, едва ли не повсеместно будущее утрачивает свою легитимирующую силу, оно перестаёт быть фактором, оправдывающим тот или иной политический и экономический курс. Крастев настаивал на универсальности этого диагноза, но особенно делал акцент на том, что Россия кануна 2014 года ему соответствует едва ли не в максимальной степени: «Если классический коммунистический дискурс лежал на оси между “до” и “после”, то современный российский политический дискурс лишён временной оси, всё помещается на оси пространства – между “здесь” и “там”» . И в самом деле – очень долгое время казалось, что собственный образ желаемого завтра у нас в России просто не нужен, его заменяет сравнение со значимым другим – с Западом, с Америкой или Европой, в какой-то мере – с Китаем.
Пренебрегая построением образа будущего, придающего смысл и направление политике настоящего, и Россия, и Запад оказались в странной ситуации. Будущее, от которого и мы, и они отвернулись, стало настигать нас всех. Хотя бы через новые технологии, их влияние на жизненный мир человека и на великое множество социальных взаимодействий. В сущности, это было что-то вроде ловушки.
Часть Запада в лице Америки при Трампе (ещё во время его первого президентского срока, но особенно активно – сейчас) попробовала из ловушки вырваться, сначала определив своего значимого другого – Китай – как непримиримого соперника, а затем при помощи таких техновизионеров, как Илон Маск или Кёртис Ярвин , попытавшись мобилизовать предлагаемый (или предполагаемый) ими образ будущего для политического разворота. Сегодня мы уже видим, что это очень рискованная попытка с совсем не очевидным исходом.
То, что произошло с Россией, в некотором смысле ещё интересней. На протяжении большей части постсоветского периода истории главными задачами российского общества, преодолевающего глубокую травму распада СССР и радикальных трансформаций 1990-х годов, были выживание и адаптация. Уровень амбициозности этих задач оказался изначально занижен. Российская власть долгое время благоразумно соглашалась не требовать от общества большего, чем необходимо для адаптации, роста благосостояния, поддержания политической стабильности и обеспечения приемлемого уровня управляемости. Сокращение и старение населения способствовало дальнейшему уменьшению национальных амбиций, но при этом продолжала обостряться проблема качества человеческого капитала и его соответствия новой структуре экономики, а попытки найти выход за счёт устойчивого притока рабочей силы из постсоветских республик во многом усугубляли социальные диспропорции и порождали новые этноконфессиональные напряжения. Для России высокий уровень иммиграции из республик бывшего Советского Союза отчасти ослабил остроту проблемы депопуляции, но не снял её.
В этих условиях гораздо комфортнее было не задумываться о будущем, а всячески пытаться сохранить некое подобие социального гомеостаза, приемлемый уровень благосостояния и едва обретённое в середине 2000-х годов ощущение онтологической безопасности. В этих условиях для государственной власти предпочтительной политикой было не столько целенаправленное, стратегически ориентированное строительство институтов, сколько агентивное манипулирование, курс на сохранение стабильности в режиме ручного управления. И если бы международная среда оставалась благоприятной, то двигаться по этой инерционной траектории можно было бы ещё довольно долго. Однако нарастающая геополитическая конкуренция на постсоветском пространстве и попытки внутренней дестабилизации в начале 2010-х годов привели к осознанию экзистенциального характера угроз для России и её социума.
Одним из довольно неожиданных последствий событий 2014 года и особенно 2022 года стал едва ли не вынужденный возврат к будущему как к тому, что наполняет смыслом настоящее.
Таким образом, российскому обществу и государству нужно выстраивать свой проект будущего, которое неизбежно окажется весьма опасным. Поэтому в числе важнейших задач разработки такого проекта должно быть уменьшение рисков и – насколько возможно – управление неопределённостью.
Важно, однако, понимать, что не существует каких-то чудодейственных и универсальных рецептов от внутренней и внешней турбулентности, от прилёта разного рода «чёрных лебедей». Но есть принципы – достаточно хорошо известные, – в соответствии с которыми имеет смысл выстраивать функционирование и целеполагание как государства, так и – насколько возможно – общества. В числе этих принципов:
-
солидарность,
-
справедливость,
-
ответственность,
-
безопасность.
Если ограничиться краткими характеристиками (понятно, что обсуждать каждый принцип можно очень долго), то можно сказать следующее.
Солидарность – это то, что обеспечивает устойчивость социального порядка, то, что побуждает людей внутри общества, сообщества или группы действовать совместно и на пользу друг другу, исходя из общих ценностей и задач. Очень часто солидарность не сводится к действию ради взаимной выгоды. Она предполагает и готовность чем-то пожертвовать ради других, понимая, что это жертва во имя общего блага. Если солидарность действительно становится базовым принципом социального и политического устройства, то это означает, что конкуренция разного рода, продолжая существовать, перестаёт быть доминантой общественного развития. Таким образом, через утверждение культуры социальной солидарности предпринимается попытка найти средний путь между крайним либерализмом и различными эксцессами коллективизма. Утверждение принципа солидарности также предполагает и поиск баланса между иерархическими и сетевыми социальными взаимодействиями.
Справедливость в данном контексте во многом обусловлена солидарностью. Справедливо то, что не только гарантирует адекватное признание заслуг индивида, но при этом и создаёт возможности для поддержки слабых и уязвимых групп общества, что, кстати, согласуется и с вполне либеральной теорией справедливости Джона Ролза . Механизмы обеспечения такого рода справедливости могут быть разными, но социал-дарвинизм при этом безусловно исключается.
Ответственность понимается не только как моральный и юридический принцип, как следование долгу и нравственным императивам, но и как готовность держать ответ за свои действия перед обществом, учитывать его интересы, причём в расширенном понимании, предполагающем и солидарность с будущими поколениями, и дань памяти и уважения прошлым поколениям. Такая связь между прошлым и будущим очень важна.
Безопасность во многом связана с тремя предыдущими принципами; речь также идёт о том, чтобы обеспечивать условия для их реализации во всё более турбулентном и непредсказуемом мире. Секьюритизация – тенденция очень противоречивая, но, во-первых, этот джин давно вырвался из бутылки, и, во-вторых, нам в наших конкретных обстоятельствах от этого джина никуда не уйти. Безопасность неизбежно понимается очень широко – от физической безопасности до онтологической, когда речь уже идёт во многом о действиях на уровне социальной психологии, включая контроль нарративов.
Нельзя утверждать, что сами эти принципы создают социальную гармонию или что между ними нет противоречий. Противоречия рано или поздно обнаружатся, а на теоретическом уровне их можно обсуждать сколь угодно долго. На уровне практической политики искусство управления состоит в том, чтобы эффективно сочетать эти принципы, создавая благоприятные условия для реализации проекта будущего.
Но здесь возникает вопрос, не является ли признание приоритетности этих принципов шагом в направлении новой государственной идеологии? Можно пойти по формально-юридическому пути, ссылаясь на конституционную норму, запрещающую провозглашение государственной идеологии. Но, в конце концов, и конституции меняются, частично (как уже неоднократно у нас происходило с конституцией 1993 года) или полностью. Важно то, что, предпринимая определённые действия в последние годы, например настаивая на формировании единой линейки учебников по истории и обществознанию, государство фактически движется в этом направлении. Пусть это ещё не идеология, но, по крайней мере, идейная рамка, за которой стоят вполне определённые ценности и интересы.
Проблема социальной стрессоустойчивости заставляет думать о том, как в дальнейшем российское общество будет справляться с нарастающей интенсивностью и комплексностью изменений. Так или иначе, но для России один из основных путей обеспечения относительной социальной сбалансированности во всё более нестабильном мире – это целенаправленно возрождать (отчасти – формировать заново) культуру солидарности, стимулировать стремление различных сил общества – от массовых групп до различных элит – к взаимопониманию и сотрудничеству ради общей безопасности и благосостояния.
За пределами нашей страны – в отличие от западного «порядка, основанного на правилах», – это может быть призыв к общности, совместности действий на основе принципа «единство во многообразии». Можно это даже назвать стратегией межцивилизационной солидарности, которая приемлема и понятна для мирового большинства, особенно для великих цивилизаций Восточной и Южной Азии. Но это, конечно, отдельная тема для обсуждения.
