Природа международной субъектности претерпевает системную трансформацию. Центральноазиатский опыт последних десяти лет видится в новом ракурсе: не отрицания асимметрии силы, а её институционального переосмысления. В эпоху глобальной турбулентности одним из важнейших источников влияния средних и малых стран становится не наращивание материальной мощи и не поиск внешнего гаранта, а институционализация региональной коллективной субъектности, то есть создание механизмов, которые повышают качество коллективной безопасности и изменяют условия взаимодействия со внешними контрагентами, пишет Улугбек Хасанов.
В пятой книге «История Пелопоннесской войны» Фукидид описывает переговоры афинских послов с жителями острова Мелос в 416 году до н.э., которые вошли в историю как Мелосский диалог и считаются образцовым примером силовой дипломатии. Афины требовали от нейтрального острова подчинения, но в ответ получили лишь призывы к справедливости и апелляцию к богам. Гордые афиняне стояли на своём: «Сильный требует возможного, а слабый вынужден подчиниться» , – следуя чему они истребили мужское население Мелоса, продали женщин и детей в рабство и заселили остров афинскими колонистами.
В современных международных отношениях Мелосский диалог зачастую ошибочно понимается как воплощение «закона международной политики», согласно которому сила предопределяет исход, а принципы – риторику. Такой трактовки зачастую придерживается администрация Трампа, обращаясь к принципу might makes right: так советник по национальной безопасности Стивен Миллер в январе 2026 года открыто заявил, что мир «управляется силой» и что это «железный закон мира с начала времён».
Известный учёный Джонатан Киршнер, в своей недавней статье в журнале Foreign Affairs чётко подметил, что такое понимание законов политики выглядит крайне спорным. Слова афинских послов – это не авторская сентенция Фукидида, а реплика политиков, высокомерие которых неминуемо ведёт к кризису. Истинный урок «Истории» адресован на самом деле не слабым, а державе, гибнущей от hybris, или гордыни. У древнегреческого историка и «закон силы», и hybris показаны в момент наибольшего могущества государства – и, как ни парадоксально, одновременной потери прежнего авторитета и дальнейшего ослабления. События вокруг Ирана, Венесуэлы, Кубы, Гренландии и так далее хорошо подтверждают справедливость мыслей американского исследователя.
Поставим вопрос иначе: какова логика тех, кто вовсе не является ни Афинами, ни Спартой? Что происходит, когда малые и средние государства отказываются от своей роли пассивного объекта конкурентной борьбы и формируют собственную модель коллективной субъектности? Поиск собственного ответа на этот крайне актуальный вопрос делает Центральную Азию важным примером для понимания современных тенденций мировой политики.
Логика ответа стран региона на вызовы безопасности проста: если проблема структурная, а не только психологическая, то и ответ должен быть институциональным. Структурная сила в этой логике – производная не от объёма армии или ВВП, а от качества институциональной архитектуры. Современная система международных отношений с её финансовыми рынками, технологической связностью, глобальными цепочками поставок, цифровой инфраструктурой во много раз усиливает эту взаимозависимость и делает институциональную когерентность самостоятельным источником влияния. Именно в этом контексте обретает значимость опыт Центральной Азии, тем более что он выходит за рамки локальной среды.
Речь идёт не об очередном варианте многовекторной политики или об индивидуальном балансировании между великими державами, а скорее о качественно иной стратегии. Она предполагает формирование региональной коллективной субъектности путём внутренней институционализации и интеграции в ряд параллельных структур международного сотрудничества. Именно об этом свидетельствует успешный опыт взаимодействия стран региона с крупными игроками мировой политики в рамках ЕАЭС, СНГ, ШОС, «Пояса и пути», ВТО, ЕС, ООН, ОТГ, ОИК, диалога «ЦА+» и многих других форматов по целому спектру вопросов региональной и международной безопасности.
16 ноября 2025 года в Ташкенте прошла VII Консультативная встреча глав государств Центральной Азии под председательством президента Узбекистана Шавката Мирзиёева. По итогам саммита была принята совместная декларация, согласована концепция региональной безопасности и утверждён каталог рисков на 2026–2028 годы. Главным содержательным посылом стало то, что глава Узбекистана предложил преобразовать консультативный диалог в стратегический формат – «Сообщество Центральной Азии» с созданием постоянного секретариата, повышением статуса национальных координаторов до специальных представителей глав государств и учреждением собственной платформы для многосторонних встреч.
Ташкентская инициатива иллюстрирует логику коллективной субъектности через институционализацию, которую не описывает ни классический реализм, ни либеральный институционализм в стандартных моделях. Если применить реалистическую оптику, то государства Центральной Азии должны были оказаться в положении Мелоса и были бы вынуждены выбирать покровителя. Общий валовый внутренний продукт (ВВП) пяти стран региона, выраженный по паритету покупательной способности, составляет около 700–750 миллиардов долларов, ни одна из них не владеет атомным оружием и не является постоянным членом Совета Безопасности ООН.
Ташкентский саммит показал, что произошло нечто иное. Начиная с 2018 года, когда в Астане состоялась первая из консультативных встреч, пять стран последовательно выстраивают архитектуру внутрирегионального взаимодействия. Успешно решены пограничные споры (в марте 2025 года заключён договор о точке стыка границ между Узбекистаном, Киргизией и Таджикистаном) и согласованы долгосрочные приоритеты экономического сотрудничества. Стратегии в рамках концепции «Центральная Азия – 2040» реализуют транспортную связанность, энергетическую интеграцию и согласуют цифровые стандарты. В современной политике этот феномен описывают термином collective agency – «коллективная агентность» или «коллективная субъектность», что означает способность группы государств действовать как единый актор, формировать общую повестку и транслировать их во внешнеполитический процесс с качественно новым переговорным весом – большим, чем у каждого из них в отдельности. Проект Среднего коридора не воплотится в жизнь, ни одна из проблем в повестке региона – афганская, энергетическая, водная, экологическая, миграционная или какая-либо ещё – не найдёт своего рационального решения без консолидированной общей позиции и поддержки.
Центральная Азия не стремится стать альтернативным полюсом силы и не создаёт блок против какого-либо из игроков. Она лишь переходит от роли пассивного объекта конкуренции к статусу актора, чья переговорная позиция определяется не индивидуальными ресурсами каждого государства, а качеством общей институциональной архитектуры. Логика многовекторной внешней политики, которую Узбекистан последовательно выстраивает с конца 2016 года, обретает коллективное региональное измерение.
Центральноазиатский опыт последних десяти лет видится в новом ракурсе: не отрицания асимметрии силы, а её институционального переосмысления. В эпоху глобальной турбулентности одним из важнейших источников влияния средних и малых стран становится не наращивание материальной мощи и не поиск внешнего гаранта, а институционализация региональной коллективной субъектности – то есть создание механизмов, которые повышают качество коллективной безопасности и изменяют условия взаимодействия со внешними контрагентами. Ведь именно потенциал многовекторного хеджирования и участия в нескольких взаимодополняющих сегментах современной архитектуры международного сотрудничества делает эту модель не антитезой концепции Фукидида, а примером того, как сама природа международной субъектности претерпевает системную трансформацию.
