Хотя история ещё не знает примеров того, чтобы топоним сам по себе был залогом исторического успеха нации, топонимический прескриптивизм отражает широко распространённую веру в то, что судьба страны зависит от её названия, пишет Антон Беспалов, программный директор Международного дискуссионного клуба «Валдай».
Разные названия одних и тех же географических объектов в разных языках и культурах – естественное явление, обусловленное историческими, социальными и лингвистическими причинами. Но при определённых обстоятельствах вопросы топонимии выходят за рамки лингвистики, становясь элементом – зачастую взрывоопасным – внутренней и внешней политики. Мы уже касались «исправления названий», которым занялся Дональд Трамп вскоре после своего возвращения в Белый дом. Оно служит иллюстрацией одного из двух основных сценариев политизации топонимии – в данном случае ориентированной на внутреннюю аудиторию. Трамп атаковал те топонимы, которые не вписывались в его картину величия Америки, но его борьба практически не коснулась остального мира. Мексика выразила возмущение по поводу переименования Мексиканского залива в залив Америки, но продолжила называть его по-старому. Иначе и быть не могло: подобные решения не имеют экстерриториальной силы.
Второй сценарий – и в данной статье речь пойдёт именно о нём – состоит в продвижении локальных версий топонимов на международной арене. Часто оно происходит гладко – особенно когда касается тотального «ребрендинга» стран. Многочисленные примеры этого даёт Африка, страны которой меняли название либо в момент освобождения от колониальной зависимости, либо какое-то время спустя. Гана и Мали (бывшие британский Золотой Берег и Французский Судан ) взяли в качестве независимых государств названия древних империй. В 1975 году Дагомея после пятнадцати лет независимого существования сменила название на Бенин как более инклюзивное, не ассоциирующееся лишь с одним из многочисленных этносов страны . Стремление уйти от колониальных и этнических коннотаций стояло и за переименованием Верхней Вольты в Буркина-Фасо в 1984 году, но здесь также присутствовала логика стандартизации названия во всех языках – и новое название было без особых проблем принято международным сообществом.
Однако эта же логика сработала лишь ограниченно, когда ещё две африканские страны – Берег Слоновой Кости и Острова Зелёного Мыса – объявили в 1986 году, что названия их стран должны быть зафиксированы соответственно во французской форме (Кот-д’Ивуар) и португальской (Кабо-Верде ). В ряде стран – в частности в СССР и постсоветской России – это произошло и на официальном уровне, и в повседневном употреблении, но значительная часть мира продолжает вне официального контекста пользоваться переводными названиями, в чём легко убедиться, просмотрев заголовки статей об этих странах в Википедии на разных языках. И это ставит вопрос о принятии подобных директивных изменений за пределами страны-инициатора. В одних странах и языках они принимаются легко, в других – вызывают сопротивление.
В 1989 году власти Бирмы переименовали страну в Мьянму, а её столицу Рангун – в Янгон, ссылаясь на отказ от наследия колониализма. Строго говоря, речь шла не совсем о переименовании, а о сближении международного названия с произносительной нормой бирманского языка. Такое же обоснование имело переименование городов Индии, начавшееся в 1995 году (первенцем стал Бомбей, название которого было изменено на Мумбаи) и продолжающееся по сей день. Однако если новые названия индийских городов внедрились в международную практику довольно успешно, то с Мьянмой всё было менее однозначно. Оппозиция и сочувствующие ей внешние акторы продолжили использовать название Бирма, подчёркивая тем самым своё непризнание правящего режима.
Особняком на этом фоне стоит демарш Турции, объявившей в 2022 году о смене своего официального наименования лишь в одном – английском – языке. Мотивация вполне ясна: слово turkey, омонимом которого является название страны в английском, имеет не самые благородные коннотации. Но, несмотря на то что название страны было изменено в официальных документах ООН на английском, а слово Türkiye активно используется в текстах на английском внутри страны, усилия Турции вряд ли приведут к фиксации новой нормы в живом английском языке.
Если говорить о нашей стране, то в советское время топонимические инициативы стран «третьего мира» всегда получали поддержку. Утверждение суверенитета через отказ от колониального наследия соответствовало общей идеологической линии, но дело было не только в этом: для носителей русского языка названия африканских стран всегда оставались экзотикой, а поэтому их изменение не становилось значимым событием. Однако в конце 1980-х СССР столкнулся с неожиданным вызовом на собственной территории. «Парад суверенитетов» коснулся и топонимии: союзные республики и автономии потребовали «исправления названий» в рамках национального возрождения. Особенностью этого процесса было то, что национальные варианты топонимов выводились на общесоюзный уровень. На местах потребовали использовать в государственном – то есть русском – языке формы Беларусь, Молдова или Кыргызстан, используемые в белорусском, молдавском и киргизском языках соответственно – и ответ центра был в целом положительным. Принятие новых норм стало уступкой союзным республикам, ускорившей центробежные процессы, но в то же время вполне укладывалось в традиции советской национальной политики.
В 1990-е годы в России на официальном уровне произошёл откат к старым формам, и в Общероссийском классификаторе стран мира, утверждённом в 1995 году, использовались формы Белоруссия, Молдавия и Киргизия. Однако шесть лет спустя в него вернулись Беларусь и Молдова – они же фигурируют в действующей редакции. Но данный документ регламентирует наименование стран в официальном контексте, а вне его – в том числе в реальной речевой практике – ситуация иная. Здесь мы вступаем на территорию бытовых «топонимических войн», одним из аргументов в которых как раз и служит обращение к официальным справочникам – или же директивным решениям по словоупотреблению, принятым в соответствующих странах. Иными словами, топонимический прескриптивизм.
Интернет-баталии вокруг «правильности» форм Белоруссия или Беларусь, а также употребления предлога в или на применительно к Украине стали притчей во языцех. На самом деле каждый вариант является «правильным» в своём контексте. Если форма Беларусь прописана в классификаторе стран мира, то Белоруссия используется в русском языке более двухсот лет, а в разные исторические периоды брала верх то форма на, то в Украине (последняя, например, была популярнее в XIX веке). Однако аргументы из истории языка не убеждают сторонников «единственно правильной» версии.
«Правильность» в данном случае определяется в том числе и логикой самопозиционирования страны. Последнее ярко проявилось в случае Украины, которая на официальном уровне требовала признать нормативными для русского языка варианты в Украине, в Украину и из Украины, поскольку, по мнению украинских политиков, предлог «на» является маркером несамостоятельности, «окраинного» характера. Российские официальные лица проявляли понимание к такого рода озабоченностям и в период конструктивных отношений с Украиной часто шли им навстречу – в отличие от лингвистов, которые настаивали на сохранении традиционной (хотя и непостоянной, как показано выше) нормы. Собственно говоря, готовность к принятию предлагаемых форм напрямую зависит от качества межгосударственных отношений. Именно поэтому форма Беларусь, естественная для белорусского языка, но не для русского, без особых трудностей принимается в России.
Поводов для топонимических баталий не было бы вообще, если бы в соседних с Россией странах были формально зафиксированы локальные нормы русского языка без попыток их распространения на весь русскоязычный мир. Но это невозможно по политическим причинам, так как означало бы признание того факта, что русский язык является родным для подавляющего большинства населения. Несмотря на кардинально различную языковую ситуацию и статус русского языка в Белоруссии и на Украине, две страны объединяет специфическое понятие «родного языка» : это не тот язык, которым человек пользуется в повседневной жизни, на котором думает и разговаривает, а язык, соответствующий национальной самоидентификации. И если Белоруссия сумела найти баланс между почти тотальной русскоязычностью и сохранением национальной самобытности, то на Украине языковой вопрос стал одним из факторов раскола общества.
Отметим, что продвижение собственных версий топонимов происходит с разной степенью успешности и за пределами русскоязычного пространства. Так, спор «на или в Украине» разворачивался применительно не только к русскому, но и к польскому языку. В последнем традиционно используется na – так же, как с названиями ряда других непосредственных соседей Польши: Литвы, Белоруссии, Словакии и (исторически) Латвии и Венгрии. Но украинские активисты требовали – по той же логике, что и в русском, – смены предлога. До 2022 года эти требования – несмотря на благожелательную в отношении Украины позицию польского общества – в основном игнорировались, но в июле 2022 года Совет польского языка отказался считать форму na Ukrainie единственно правильной, приняв во внимание «особую политическую ситуацию и особые чувства наших украинских друзей».
Кроме того, с середины 1990-х годов Украина лоббировала написание своей столицы в иностранных языках как Kyiv, а в 2018 году её МИД развернул дипломатическую кампанию, призванную вытеснить «русскую» транслитерацию названия города, в результате которой предлагаемая форма была принята рядом ведущих англоязычных СМИ, правительств и международных организаций. В языках, более устойчивых к внешнему давлению, например французском, отношение к нововведению было настороженным, но позже изменилось. В феврале 2022 года газета Libération объявила о переходе на написание Kyiv, обосновав это тем, что привычное читателям Kiev является «символом русификации». В 2022–2024 годах о принятии формы Kyjiw в качестве официальной заявили государственные органы и СМИ Германии и Австрии. Вопрос о том, насколько эти формы приживутся в живом языке, остаётся открытым.
Любопытно, что параллельно с украинской кампанией проходила – без лишнего шума – белорусская, направленная на исправление названия страны в тех языках, где оно считывается как «Белая Россия», например в китайском или шведском. После окончания оттепели в отношениях Минска с Западом случилось ожидаемое: топонимическую повестку перехватила белорусская оппозиция – и если инициатива властей не имела явного антироссийского подтекста, то теперь лозунг «Беларусь – не Белая Россия» стал частью информационной войны против России.
Примечательно, однако, то, что даже страны, настроенные по отношению к России максимально недружелюбно, не спешат менять языковые нормы. Так, несмотря на лоббирование со стороны белорусской оппозиции, литовская правительственная комиссия отказалась менять официальное название Белоруссии в литовском языке (Baltarusija – буквально «Белая Русь»). А Национальная комиссия по топонимии Франции в 2022 году высказалась за сохранение традиционной формы Kiev, подчеркнув, что она является не «русской», а именно французской нормой, которая сложилась исторически и не должна меняться в угоду политическому моменту.
Все эти примеры убедительно говорят о том, что топонимия остаётся важным элементом политики идентичности. Хотя история ещё не знает примеров того, чтобы топоним сам по себе был залогом исторического успеха нации, топонимический прескриптивизм отражает широко распространённую веру в то, что судьба страны зависит от её названия. Не меняя политических реалий, топонимические инициативы влияют на дискурсивное пространство, и именно поэтому государства – прежде всего малые и средние державы – продолжают тратить на них дипломатические ресурсы. Что же касается носителей языка, то выбор всегда остаётся за ними. Каждый отвечает сам для себя на вопрос о том, насколько для него приемлемо языковое давление извне и готов ли он к превращению речевого акта в политическое заявление.
