Американо-китайский и российско-китайский саммиты в Пекине обозначили фундаментальные сдвиги в глобальной расстановке сил. 14 мая мир увидел признание влияния и авторитета Пекина как важной составляющей глобального баланса сил. А 20 мая речь уже шла о закреплении многополярности в ходе встречи в верхах между традиционными партнёрами. Центральная Азия затронута системными вызовами безопасности и проходит тест на прочность, пишет Улугбек Хасанов, профессор Университета мировой экономики и дипломатии МИД Республики Узбекистан.
Столкновение Израиля с Ираном и поощрение происходящего через прямое вмешательство США обретает характер системного вызова интересам, по сути, всех значимых игроков и регионов планеты. Центральная Азия, находящаяся в густой сети кооперационных связей с арабским Востоком и с Ираном, её партнёром по Шанхайской организации сотрудничества, воспринимает обострение напряжённости в соседнем регионе как серьёзный вызов своей безопасности.
Американо-китайский срез конфликта и «ловушка Фукидида»
Профессор Гарвардского университета Грэм Аллисон в монографии Destined for War (2017) выявил закономерность: в двенадцати из шестнадцати случаев за последние пятьсот лет, когда нарастали позиции одной из держав, бросавшей вызов могуществу гегемона, вероятность конфликта между ними возрастала в разы, но это не делало войну неизбежной. «Структурные факторы определяют 75–80 процентов результата, остальные 25 процентов отводятся человеческой воле», – писал он .
Хорошим примером «ловушки» является американо-иранская призма конфронтации: Вашингтон видел в эфемерном наращивании Тегераном ядерного потенциала угрозу конструкции своей региональной безопасности. С начала марта 2026 года атаки на Тегеран и последующая блокада Ормузского пролива привели к тому, что Пекин оказался в ситуации структурной асимметрии. Китай не может себе позволить потерять «иранское крыло» в системе евразийской безопасности. Это связано с коридором Чахбехар – Гвадар, а также с активным участием Ирана в Шанхайской организации сотрудничества (ШОС). Иными словами, он вынужден балансировать между союзнической солидарностью и необходимостью сохранить каналы диалога с Вашингтоном.
Итоговые документы саммита Дональда Трампа и Си Цзиньпина 14 мая продемонстрировали асимметрию переговорных позиций. Подписанное совместное заявление зафиксировало две формулы: Иран «не должен иметь ядерного оружия», а Ормузский пролив должен остаться «открытым» без транзитных сборов. Ни заявленный американской стороной «торговый прорыв», ни тайваньская повестка в итоговый документ не вошли. При этом в частном разговоре Си назвал Тайвань «главным вопросом» в двусторонних отношениях, способным «при неверном подходе» довести КНР и США «до столкновения или даже конфликта», что фактически лишает Пекин прежней стратегической двусмысленности по данному сюжету.
Важнейший концептуальный момент – это прямое обращение к терминологии Аллисона: китайский лидер поставил вопрос перед Трампом, смогут ли Штаты и КНР «избежать ловушки Фукидида». Концептуальная рамка срабатывает, поскольку обе стороны её разделяют. Сама апелляция Си к формуле Аллисона служит свидетельством её перформативной силы. Аллисон констатирует, что структурную трансформацию следует воспринимать в качестве «тектонического сдвига», завершающего эпоху однополярности, а «иллюзия, что другие страны просто займут отведённое им место в выстроенных координатах США», более не работает.
От риторики к кодификации: российско-китайский саммит 19–20 мая
Если встреча 14 мая представляла собой лишь игру словами между соперниками, то российско-китайский саммит, состоявшийся 19–20 мая 2026 года, стал важным шагом к формализации достигнутого. Это принципиально иной методологический сдвиг. У Аллисона многополярность остаётся всего лишь концептуальным паттерном. В Пекине же она была определена как официальная позиция двух постоянных членов Совета Безопасности ООН.
Визит, приуроченный к 25-летию Договора о добрососедстве, дружбе и сотрудничестве, завершился подписанием более сорока документов. Основным из них стала Совместная декларация, посвящённая формированию многополярного мира и новым отношениям в международной сфере. Декларация фиксирует институциональный каркас этой программы: принципы неделимой и равной безопасности, отказ от «блоковой конфронтации» и войн «чужими руками», недопустимость принуждения суверенных государств к отказу от нейтралитета, уважение цивилизационного многообразия.
Два саммита представляют собой разные логики: 14 мая – управление соперничеством внутри ловушки, 20 мая – консолидация одного из полюсов. Но важно именно их соседство. На встрече с Владимиром Путиным Си Цзиньпин назвал ближневосточный конфликт находящимся на «критическом этапе», а прямое возобновление военных действий – «неприемлемым». Другими словами, тот же Ормузский кризис, который рассматривался 14 мая в контексте переговоров с Вашингтоном, через неделю вновь выходит на передний план уже в контексте взаимозависимости между Москвой и Пекином. Для Центральной Азии такая ситуация подтверждает прагматизм и актуальность её многовекторной политики.
Цивилизационная память Ирана
Какой бы убедительной ни была оценка кризиса, без обращения к культурному коду Ирана – фактору, недооценённому западными аналитиками, – не обойтись. Вашингтонские стратеги пыталась добиться от Тегерана публичной «капитуляции» и унижения по типу «хождения в Каноссу», а в качестве компенсации предлагали ослабить военное давление. Такой выход иранская политическая культура не приемлет. Нарративом сопротивления выступает шиитское понимание мазлумиййят – теологическое восприятие правоты угнетённых, архетип мученичества имама Хусейна в Кербеле. В этой призме опыт военных ударов, санкций и дипломатической изоляции воспринимается не как слабость, а как право на сопротивление.
Именно поэтому в 2013 и 2015 годах Иран соглашался на временные ограничения своей ядерной программы, но с оговоркой о зафиксированном праве на обогащение урана. Любая публично навязанная формула поведения является для иранцев унижением – что и зафиксировали неудачные результаты американо-иранских переговоров в Исламабаде 11–12 апреля 2026 года.
Три стресса для Центральной Азии
Логистический контур
Инфраструктура Ирана – важнейший для региона транспортный хаб: по её коридорам ежегодно Узбекистан перемещал около 1,4 миллиона тонн грузов в направлении Турции и Европы. Международный транспортный коридор «Север – Юг», который был разработан для обеспечения связи с Персидским заливом и Индийским океаном, всё же уцелел, несмотря на блокировку портов Бандар-Аббас и Чахбехар.
Экономический контур
Объём торговли Узбекистана с прямыми участниками конфликта незначителен: экспорт в Иран составлял 157 миллионов долларов (0,5 процента от общего), импорт – 421 миллион долларов. Косвенные потери оказались ощутимее: нарушены цепочки поставок, взлетели цены на энергоресурсы. В роли защитного буфера выступило золото, экспорт которого в Узбекистане в 2025 году превысил 10 миллиардов долларов (30 процентов общего экспорта). 2 марта 2026 года цена на золото возросла до 5400 долларов за тройскую унцию – исторического максимума, частично компенсировавшего убытки от ограничений торговли. На этом фоне возможности России как надёжного поставщика энергоресурсов для региона приобретают особое значение.
Геополитический контур
В повестке дня обеспечения региональной безопасности по-прежнему остаётся южный сосед. Неукоснительное отстаивание экономической интеграции Афганистана в программы регионального экономического развития – не альтруизм, а расчёт, поскольку содействие восстановлению экономики – это лучшая опора безопасности. Даже на начальном этапе Трансафганский коридор имеет потенциал обеспечить грузопоток ориентировочно в 22 миллиона тонн в год, а к 2040 году и более 33 миллионов тонн.
P.S. Структурный сдвиг охватывает весь спектр международных отношений. Оба саммита в Пекине обозначили фундаментальные сдвиги в глобальной расстановке сил. 14 мая мир увидел признание влияния и авторитета Пекина как важной составляющей глобального баланса сил. А 20 мая речь уже шла о закреплении многополярности в ходе встречи в верхах между традиционными партнёрами. Центральная Азия также затронута системными вызовами безопасности и проходит тест на прочность, где основополагающей оказывается решимость сохранить институциональные и инфраструктурные платформы взаимосвязей. Когда многополярность – это уже состоявшийся факт мировой политики, сценарий объединения позиций стран-партнёров перестаёт быть декларацией и становится безальтернативным.
