Характерной чертой западного стиля ведения переговоров является двойственное поведение – продвижение переговоров на фоне одновременного усиления давления или введения карательных мер. Дипломатия зачастую оказывается условной и зависит от соблюдения заранее заданных рамок, а не формируется в результате равноправного диалога. Такая модель подрывает возможность наращивания долгосрочного доверия, считает Ранджбар Мешкин Даниал.
В условиях продолжающегося неблагополучия в ряде регионов мира, особенно на Ближнем Востоке, международное сообщество вновь наблюдает так называемый западный стиль ведения переговоров. Эта тенденция отчётливо проявилась в недавних дипломатических взаимодействиях между Исламской Республикой Иран и западными державами, в первую очередь Соединёнными Штатами Америки, по вопросу о ядерной программе Ирана. Хотя в заявлениях Запада продолжает доминировать риторика мира и дипломатии, реальное содержание этих переговоров зачастую этому противоречит и характеризуется внезапными эскалациями, параллельными военными действиями и постоянным применением таких инструментов принуждения, как санкции.
С апреля 2025 года при посредничестве Омана в Маскате и Риме прошли пять раундов косвенных переговоров между Ираном и Соединёнными Штатами с официальной целью возрождения дипломатического урегулирования по иранской ядерной программе. Однако этот диалог разворачивался на фоне геополитического давления. 13 июня Израиль нанёс удары по иранским военным и ядерным объектам, в результате чего были ликвидированы несколько командиров и учёных. В ответ Иран предпринял масштабную ракетную атаку, переросшую в двенадцатидневный вооружённый конфликт. Всего через два дня после того, как США нанесли удары по иранским ядерным объектам, президент США Дональд Трамп неожиданно объявил о прекращении огня. То обстоятельство, что израильско-американские атаки произошли именно в тот момент, когда был запланирован шестой раунд переговоров, подчёркивает характерную черту западного стиля ведения переговоров – их частое сопровождение или подрыв параллельными стратегиями давления, включая военные действия.
Это недоверие усилилось после заключения в 2015 году Совместного всеобъемлющего плана действий (СВПД) – результата двенадцатилетних переговоров между Ираном и группой стран «Пять плюс один» (P5+1). Хотя соглашение предусматривало строгий международный контроль за ядерными активностями Ирана, выход США из документа в мае 2018 года под руководством президента Трампа, обоснованный национальными интересами Америки, дал сигнал Ирану о том, что достигнутые договорённости могут быть недолговечными . Последующая кампания «максимального давления», проводимая США, укрепила уверенность в том, что западные подходы носят скорее транзакционный характер и могут быть внезапно изменены. Это подтверждает приверженность стилю переговоров, когда в приоритете одностороннее давление, а не взаимные гарантии.
Тем не менее Иран адаптировал свою политику к условиям санкций и давления, сохранив при этом потенциал дипломатического урегулирования. В апреле 2025 года Иран и США возобновили косвенные переговоры в Маскате, которые вели американский спецпосланник Стив Уиткофф и министр иностранных дел Ирана Аббас Арагчи. Обе стороны обозначили свои ключевые интересы: Иран подчёркивал мирный характер своей ядерной программы и отсутствие стремления к созданию ядерного оружия, США ставили во главу угла нераспространение. Несмотря на то что обе стороны признали возможность достижения компромисса, глубинное недоверие сохранялось. Характер первого раунда переговоров, сдержанный, но осторожный, отразил присущий западному стилю подход, при котором вовлечение в диалог осуществляется на условиях, предполагающих уступки одной стороны без равноценных гарантий со стороны другой.
Второй раунд переговоров, состоявшийся 19 апреля в Риме, содержал предложение со стороны Ирана о совместном управлении объектами обогащения урана, что потенциально могло стать основой для нового формата сотрудничества, отличного от СВПД. Однако США настаивали на вывозе обогащённого урана за пределы Ирана, предложив его передачу в третью страну. Иран отверг это предложение, ссылаясь на необходимость сохранения контроля со стороны Международного агентства по атомной энергии (МАГАТЭ) и создания механизмов, способных предотвратить односторонний выход США из соглашений в будущем.
После этих раундов переговоров Франция заявила о возможном применении механизма snapback (автоматического восстановления санкций) в рамках СВПД, в то время как США ввели новые санкции против китайских компаний, связанных с Ираном. В дальнейшем были приняты дополнительные меры против торговли иранской нефтехимической продукцией. Хотя четвёртый раунд был отложен из-за «логистических причин», момент введения санкций позволял предположить их стратегическое использование с целью усиления давления и получения преимущества в переговорах. Хотя на определённых этапах, включая пятый раунд в Риме 23 мая, осторожно констатировался некоторый прогресс, последующие американские санкции в отношении исследовательских структур Ирана подорвали атмосферу доверия.
Вмешательство европейских стран на этом этапе, хотя и преследовало цель сохранить дипломатическое присутствие, отражало также стратегическое маневрирование. Поддерживая Израиль в ходе военных действий и одновременно подчёркивая свою роль в переговорах между Ираном и США, европейские державы стремились сохранять значимость на фоне попыток США отодвинуть их на второй план. Такое поведение свидетельствует о том, что западный подход к переговорному процессу, вместо того чтобы быть единым и направленным на достижение мира, зачастую является фрагментированным и ситуативным, продиктованным изменчивыми альянсами и национальными интересами.
Двенадцатидневный конфликт нанёс не только значительный материальный ущерб Ирану, но и серьёзно подорвал и без того хрупкие дипломатические процессы, проходившие параллельно военным действиям. Удары по объектам гражданской инфраструктуры, включая медицинские центры и тюрьму «Эвин», а также гибель мирных граждан вызвали широкое возмущение среди населения Ирана, сплотили страну и усилили коллективную решимость сохранить ядерную программу. Примечательно, что, хотя применение военного давления формально преследовало цель вынудить Иран к уступкам, оно привело к прямо противоположному результату: ядерная программа осталась неприкосновенной, Иран продемонстрировал свои оборонные возможности, а предполагаемый внутренний кризис или раскол не произошли. Вместо этого связь между обществом и государством оказалась более устойчивой, чем в любой из предыдущих лет периодов напряжённости.
Пожалуй, важнее всего то, что присущая западному стилю ведения переговоров комбинация давления и дипломатии не только подорвала доверие между Ираном и западными акторами, в особенности Соединёнными Штатами, но и поставила под сомнение авторитет международных институтов, призванных выступать посредниками в таких конфликтах. Приостановка Ираном сотрудничества с Международным агентством по атомной энергии (МАГАТЭ) в знак протеста против, по его мнению, предвзятого освещения ситуации со стороны генерального директора Рафаэля Гросси ярко демонстрирует это глубокое недоверие, которое теперь распространилось и на такие органы, как Совет Безопасности ООН и саму Организацию Объединённых Наций. В этих условиях устойчивость действующего режима прекращения огня остаётся крайне неопределённой, особенно на фоне продолжения США поставок вооружений Израилю и сохранения президентом Трампом агрессивной риторики.
В совокупности западный стиль ведения переговоров с Ираном демонстрирует ряд характерных черт: постоянное сочетание дипломатии с давлением; использование санкций не только как инструмента наказания, но и как средства получения преимущества в ходе переговоров; отсутствие устойчивых механизмов обязательств; а также готовность прибегать к военным действиям или допускать их начало даже в период активных переговоров. Такая модель подрывает возможность наращивания долгосрочного доверия и укрепляет восприятие того, что в западном контексте процесс переговоров строится на асимметричных ожиданиях.
Аналитики описывают текущее состояние переговоров как «условную дипломатию», при которой участие в диалоге обусловлено выполнением требований, односторонне определённых одной из сторон, что оставляет мало места для равноправного торга. Ситуацию можно охарактеризовать как такую, при которой механизм «возврата санкций» всегда находится в режиме готовности к активации, фактически подвергая переговоры постоянной угрозе. В этих условиях дипломатическое взаимодействие сводится к контролируемому и ограниченном процессу, в котором достижение подлинного консенсуса становится маловероятным, а переговорный стол превращается в ещё одну площадку для демонстрации силы.
Это ставит перед международным сообществом острый вопрос: если опыт Ирана в переговорах с Западом приводит к скептицизму и разочарованию в международных институтах, как другие страны, которые сейчас ведут переговоры с США и их союзниками, могут доверять устойчивости или справедливости любого соглашения при отсутствии достоверных гарантий?
