Мекканское соглашение о совместной обороне, подписанное 7 августа 2026 года Саудовской Аравией, Турцией и Пакистаном, не следует рассматривать как очередной военный договор в условиях и без того фрагментированной архитектуры безопасности Ближнего Востока. Его значимость не столько в непосредственном военном потенциале трёх государств-подписантов, сколько в той модели региональной безопасности, прообразом которой оно потенциально является, полагает Ранджбар Мешкин Даниал, преподаватель РУДН им. Патриса Лумумбы.
Соглашение может ознаменовать собой переход от зависимости от отдельных внешних гарантов безопасности к формированию диверсифицированной и сетевой архитектуры региональной безопасности, в рамках которой государства сохраняют существующие союзы, параллельно выстраивая дополнительные механизмы коллективной обороны.
Наиболее широко обсуждается статья 2, согласно которой вооружённое нападение на любое из трёх государств будет рассматриваться как нападение на все три. Данная формулировка неизбежно отсылает к статье 5 Североатлантического договора. Однако проводить прямую параллель между этими двумя механизмами преждевременно. Обязательства НАТО в сфере коллективной обороны опираются на десятилетия институционального развития, интегрированные структуры командования, устоявшиеся процедуры и богатый оперативный опыт. Мекканское соглашение пока не раскрывает ни деталей обязательств по выделению воинских контингентов, ни точных механизмов приведения договора в действие, ни организации командования, ни территориального охвата, ни практической реализации своих положений. В связи с этим на данном этапе статью 2 следует рассматривать прежде всего как политическое обязательство, призванное укрепить потенциал сдерживания.
Это различие имеет принципиальное значение, поскольку подлинная новизна соглашения может заключаться именно в выходе за рамки классической модели военно-политического союза. Осмыслить его логику помогают три концепции из теории международных отношений: коллективная оборона, стратегическая автономия и стратегическое хеджирование. Теория «баланса угроз» Стивена Уолта объясняет, почему государства формируют партнёрства в сфере безопасности, реагируя не столько на концентрацию силы, сколько на воспринимаемые угрозы и фактор неопределённости. Мекканское соглашение в полной мере отражает эту логику, особенно на фоне недавней эскалации региональных конфликтов, атак на объекты энергетической инфраструктуры, угроз морским коммуникациям, а также растущей уязвимости государств перед ракетными ударами, применением беспилотных летательных аппаратов и асимметричными атаками. Вместе с тем подписавшие его государства сознательно воздержались от обозначения конкретного противника. Официально данный документ носит сугубо оборонительный характер и не направлен против какого-либо определённого государства.
Такое объединение можно охарактеризовать как союз без официально обозначенного противника. Отсутствие противника отнюдь не обязательно ослабляет потенциал сдерживания. Напротив, оно создаёт фактор стратегической неопределённости для любого потенциального агрессора: вооружённое нападение на одного из участников теперь чревато конфронтацией с двумя другими государствами, обладающими различными, но взаимодополняющими потенциалами. Саудовская Аравия обеспечивает финансовые ресурсы, политическое влияние и стратегически выгодное географическое положение, Турция располагает мощным потенциалом обычных вооружённых сил и высокотехнологичным оборонно-промышленным комплексом, а Пакистан привносит обширный военный опыт и потенциал ядерного сдерживания. Синергия этих составляющих формирует модель комплементарного сдерживания, которую ни одно из трёх государств не способно воспроизвести самостоятельно.
Второй значимой концепцией является стратегическая автономия . Однако в контексте Ближнего Востока автономию не следует трактовать как абсолютную независимость от внешних держав. Саудовская Аравия продолжает поддерживать масштабные связи с Соединёнными Штатами, Турция сохраняет членство в НАТО, а Пакистан развивает множественные партнёрства в сфере безопасности с внешними акторами. В связи с этим Мекканское соглашение не свидетельствует об отказе от сложившихся западных механизмов безопасности. Напротив, оно формирует дополнительный контур безопасности, позволяющий снизить зависимость от какого-либо одного внешнего игрока.
Именно в этом контексте особую актуальность приобретает концепция стратегического хеджирования, детально разработанная, в частности, в трудах Чэн-Чви Куика . Вместо того чтобы делать однозначный выбор между конкурирующими геополитическими центрами, государства диверсифицируют свои стратегические партнёрства, стремясь минимизировать риски, сопряжённые с отказом в поддержке, чрезмерной зависимостью или резкими сменами курса великих держав.
В отношении Саудовской Аравии эта логика прослеживается особенно отчётливо. Долгое время королевство в значительной мере опиралось на партнёрство с Вашингтоном в сфере безопасности, однако недавние региональные процессы наглядно продемонстрировали ограниченность расчётов на то, что внешние гарантии неизменно будут отвечать стратегическим интересам Саудовской Аравии. Вследствие этого у Эр-Рияда возникает объективный стимул к диверсификации собственной архитектуры безопасности без отказа от уже сложившихся партнёрских связей. Мекканское соглашение как раз и обеспечивает диверсификацию. Оно способно укрепить потенциал сдерживания нападений на территорию Саудовской Аравии, стимулировать сотрудничество в разведывательной сфере и в оборонно-промышленном комплексе, а также потенциально повысить издержки эскалации для сил, действующих против королевства. Наряду с этим оно предоставляет Саудовской Аравии более широкое пространство для манёвра при реагировании на региональные кризисы, включая сохраняющуюся нестабильность вокруг Йемена.
Позиция Пакистана в данном контексте сложнее. Исламабад может извлечь значительную выгоду из укрепления сотрудничества в сфере безопасности с Саудовской Аравией и Турцией, особенно в том, что касается энергетической безопасности, региона Персидского залива и защиты экономических интересов. Вместе с тем Пакистану крайне важно не допустить трансформации регионального оборонного соглашения в механизм автоматических обязательств в случае конфликтов с участием Индии или Афганистана. В связи с этим для Исламабада особую значимость приобретает отсутствие детальных положений, определяющих, что именно следует считать «вооружённым нападением». Пограничный инцидент, конфликт с участием негосударственных акторов или эскалация напряжённости в отношениях с соседним государством не обязательно влекут за собой применение статьи 2. До тех пор, пока оперативные механизмы реализации соглашения не будут окончательно уточнены, подобная неопределённость обеспечивает Пакистану как дополнительный потенциал сдерживания, так и некую степень стратегической гибкости.
Для Турции соглашение демонстрирует возможность одновременного функционирования в рамках нескольких систем безопасности. Анкара сохраняет глубокую интеграцию в структуры НАТО, одновременно участвуя в механизме коллективной обороны, объединяющем ведущие мусульманские региональные державы. Подобные форматы не противоречат друг другу, – напротив, могут рассматриваться как взаимодополняющие. Турция получает возможность упрочить свои позиции в качестве связующего звена между европейской, ближневосточной и южноазиатской системами безопасности, параллельно наращивая своё региональное влияние. Таким образом, соглашение отвечает не только стратегическим расчётам в сфере безопасности, но и более масштабным амбициям Анкары утвердиться в качестве самостоятельной региональной державы.
Развитие данной ситуации неизбежно затрагивает интересы Ирана, несмотря на то, что он не упоминается в тексте соглашения. Формирование механизма коллективной обороны с участием Саудовской Аравии, Турции и Пакистана повышает потенциальные издержки военной эскалации в отношении любого из этих государств. Вместе с тем было бы преждевременно трактовать договор исключительно как инструмент сдерживания. Его сугубо оборонительный характер и сохранение действующих дипломатических каналов оставляют пространство для иного сценария: укрепление потенциала сдерживания может создать дополнительные стимулы для дипломатии за счёт повышения издержек конфронтации. Во многом дальнейшее развитие событий будет зависеть от того, как Тегеран интерпретирует это соглашение: как инклюзивный механизм обеспечения региональной безопасности или же как прообраз враждебного блока.
Израиль выступает ещё одним значимым фактором. Соглашение не определяет Израиль в качестве противника, а три государства-подписанта придерживаются различных подходов к выстраиванию отношений с Тель-Авивом. Тем не менее формирование механизма коллективной обороны с участием ведущих мусульманских держав неизбежно вносит коррективы в стратегические расчёты Израиля. В связи с этим его потенциальная значимость заключается не столько в создании антиизраильского союза, сколько в демонстрации того, что будущие военные кризисы с участием региональных держав могут перестать носить сугубо двусторонний характер. Символизм подписания соглашения в Мекке также придаёт ему более широкое политическое измерение, позиционируя этот формат как выражение солидарности ключевых мусульманских государств.
Дальнейшая значимость соглашения в конечном счёте будет зависеть от того, останется ли оно трёхсторонним политическим обязательством или эволюционирует в более масштабный региональный институт. Особое значение в этом контексте приобретает перспектива расширения круга участников. В случае присоединения других государств региона соглашение способно трансформироваться в более широкую сеть безопасности, охватывающую регион Персидского залива, Анатолию и Южную Азию. Подобная структура, по всей вероятности, не станет копировать централизованную институциональную модель НАТО. Гораздо более правдоподобным сценарием представляется формирование сети переплетающихся оборонных партнёрств, а также механизмов обмена разведывательной информацией, проведения совместных военных учений и взаимодействия в оборонно-промышленной сфере.
Соответственно, ключевой вопрос заключается не в том, представляет ли Мекканское соглашение собой некое «ближневосточное НАТО»: подобное сравнение, безусловно, подчёркивает значимость статьи 2, однако затеняет суть происходящих куда более масштабных трансформаций. Соглашение целесообразнее рассматривать как эксперимент в области институционализированного хеджирования рисков в сфере безопасности и как индикатор более глубокого сдвига в политике ближневосточной безопасности: три региональные державы формируют дополнительный контур коллективной обороны, сохраняя при этом сложившиеся связи с внешними центрами силы и институтами. Это отражает их стремление не к вытеснению Соединённых Штатов или замене НАТО, а к тому, чтобы их собственная безопасность не находилась в исключительной зависимости от решений, принимаемых за пределами региона.
Непосредственная военная эффективность такого формата пока остаётся неопределённой, поскольку многие оперативные детали не разглашались; вместе с тем его политическая значимость уже вполне очевидна. Региональные державы всё активнее стремятся выступать не просто объектами соперничества великих держав, а самостоятельными субъектами, способными выстраивать собственную архитектуру безопасности. Если в рамках соглашения будут созданы постоянные институты, обеспечена реальная оперативная совместимость, налажено военно-промышленное сотрудничество и расширен круг участников, оно способно стать важнейшим элементом нового регионального порядка; если же оно останется символическим жестом, его воздействие окажется куда более ограниченным.
При любом варианте развития событий данное соглашение служит наглядным свидетельством того, что Ближний Восток переходит к формированию среды безопасности, в рамках которой государства всё чаще отдают предпочтение диверсификации своих портфелей безопасности, отказываясь от исключительной опоры на единственного гаранта. Этот стратегический сдвиг может иметь гораздо более масштабные последствия, чем само соглашение.
