Если ОБСЕ выглядит анахронизмом, то сама декларация принципов, выработанная полвека назад, вполне может служить ориентиром для выстраивания диалога и в новую эпоху. Но для этого нужны компоненты, утраченные после 1991 года: военно-политический баланс, взаимное уважение (пусть и основанное на страхе) и признание тех линий, которые не должны быть пересечены. Со стороны расширившейся Западной Европы готовности к этому сегодня не наблюдается, пишет программный директор клуба «Валдай» Антон Беспалов.
Один из юбилеев, отмечаемых в этом году, – пятидесятилетие подписания Заключительного акта Совещания по безопасности и сотрудничества в Европе. Этот документ открыл новую главу во взаимоотношениях Востока и Запада и дал миллионам людей надежду на формирование нового, более безопасного мира. «Человечество выросло из жёсткой кольчуги “холодной войны”, в которую его пытались заковать», – заявил Леонид Брежнев в ходе своего визита в США в 1973 году, на фоне подготовки к совещанию в Хельсинки. Время показало, что это заявление было преждевременным, а миропорядок, возникший после того, как холодная война закончилась на самом деле, сильно отличался от представлений авторов хельсинкских соглашений.
Уникальность документа, подписанного полвека назад, заключалась в том, что он стал результатом беспрецедентного консенсуса стран, разделённых «железным занавесом». В СССР он преподносился как триумф советской дипломатии. О том, насколько язык Заключительного акта соответствовал советским интересам, свидетельствует тот факт, что в 1977 году десять принципов взаимоотношений государств, выработанные на Совещании, были дословно перечислены в четвёртой главе новой советской Конституции, посвящённой внешней политике.
Ощущение триумфа было связано с достижением важнейшей внешнеполитической цели СССР: юридического и политического признания итогов Второй мировой войны в части изменения границ в Восточной Европе. На протяжении двадцати пяти послевоенных лет ФРГ не признавала ни ГДР, ни послевоенные границы Польши и СССР, что вызывало закономерные опасения у Москвы и её восточноевропейских союзников. Лишь к концу 1960-х годов в Западной Германии возникли условия для пересмотра непримиримой позиции по вопросу границ, результатом чего стала новая восточная политика Вилли Брандта. В договорах, заключённых в 1970–1973 годах с СССР, Польшей, ГДР и Чехословакией, ФРГ официально признала послевоенные границы, что проложило путь к общеевропейскому соглашению.
Фрагмент карты Европы из западногерманского атласа 1958 года. Территории, вошедшие в состав Польши и СССР в 1945 г., показаны как спорные.
На Западе господствует точка зрения, согласно которой вопрос о послевоенных границах Германии был навязчивой идеей Москвы: та, мол, с одной стороны, испытывала «иррациональный» страх перед германским реваншизмом, а с другой – добивалась от западных стран признания своей сферы влияния в Европе. А для западных стран вопрос о границах был второстепенным. Как пишет испанский дипломат Хавьер Руперес, участвовавший в переговорах в Хельсинки и Женеве и позже возглавлявший Парламентскую ассамблею ОБСЕ, «ни европейцы, ни американцы не вынашивали планов пересмотра границ, установленных после Второй мировой войны, но и не видели необходимости в их дополнительном закреплении».
Более того, позиция США, одного из важнейших участников переговоров, состояла в официальном непризнании границ самого СССР. Перед тем, как отправиться в Хельсинки для подписания Заключительного акта, президент Форд провёл встречу с представителями восточноевропейских организаций в США, в ходе которой заявил: «Хотел бы подчеркнуть, что документ, который я подпишу, не является ни договором, ни юридически обязывающим ни для одной из участвующих сторон. Мы получили от стран Организации Варшавского договора публичное подтверждение возможности мирной корректировки границ – это важная уступка, которая опровергает утверждение о том, что нынешние границы заморожены раз и навсегда. Соединённые Штаты никогда не признавали инкорпорации Советским Союзом Литвы, Латвии и Эстонии и не делают этого сейчас. На нашу официальную политику непризнания не влияют результаты конференции по европейской безопасности».
Примечательно, что в своём выступлении Форд пользуется словом border, которое в английском тексте Заключительного акта не встречается ни разу: вместо него – frontier, заведомо предполагающее не жёсткую фиксацию, а подвижность границы. Эта уловка, точно так же, как и фактическое саботирование Советским Союзом взятых на себя обязательств по обеспечению прав человека, указывает на то, что стороны межблокового противостояния были, мягко говоря, не до конца честны друг перед другом.
Тем не менее стремление двух сверхдержав к снижению международной напряжённости было вполне искренним. Начало семидесятых, когда началась работа над подготовкой к Совещанию по безопасности и сотрудничества в Европе, было особым временем. Лидеры по обе стороны «железного занавеса» ощущали, что наступает новая историческая эпоха. В 1970 году Ричард Никсон в своём докладе Конгрессу о внешней политике США констатировал: «Послевоенный период в международных отношениях подошёл к концу».
Важнейшей чертой нового периода было достижение Советским Союзом ядерного паритета с США. Теперь две сверхдержавы были в состоянии уничтожить друг друга и значительную часть планеты независимо от того, кто нанесёт первый удар. В изменившихся условиях запрос на обсуждение кодекса поведения в Европе – на главном театре холодной войны – был обоюдным. Диалог между Востоком и Западом, символом которого стал Заключительный акт, проходил в атмосфере уважения, продиктованного признанием мощи противника, а хельсинкские принципы действительно способствовали безопасности и сотрудничеству в Европе на следующие полтора десятилетия.
Мир, в котором проходило Совещание по безопасности и сотрудничеству в Европе, прекратил своё существование в 1991 году. «Идея Хельсинки, по сути, служила договорённостям между Востоком и Западом тогда, когда под этим понимали две общественные системы. Первоначальный замысел повис в воздухе, как только данное деление исчезло», – писал по случаю тридцатилетия Заключительного акта выдающийся российский дипломат Анатолий Адамишин. Россия не сразу осознала, что то, что она считала завершением холодной войны, западные визави трактуют как свою победу, а хельсинкские соглашения считают одним из ключевых звеньев в её цепи. На Западе укрепилась точка зрения, согласно которой принятие Советским Союзом (и другими странами восточного блока) обязательств по обеспечению прав человека подложило мину замедленного действия под весь социалистический лагерь – а всё благодаря тому, что, зациклившись на вопросе границ, Москва не распознала угрозу для самой советской системы, которая исходила от третьей «корзины».
После 1991 года западный блок, сохранивший своё единство, недвусмысленно дал понять, что в новую эпоху в Европе действуют новые правила. Действия НАТО на Балканах – бомбёжки сначала боснийских сербов, а затем Югославии, равно как и поддержка косовского сепаратизма – были явным отходом от духа и буквы Хельсинки. А расширение НАТО на восток, против которого предостерегали такие мэтры дипломатии предыдущей эпохи, как Джордж Кеннан, говорило о том, что реалии, очевидные государственным деятелям семидесятых, более не актуальны.
«На протяжении веков Россия несколько раз подвергалась вторжениям через Центральную Европу, поэтому эта чувствительность – не что-то новое или чисто продукт коммунистической догмы, – заявлял Никсон в цитировавшемся выше докладе Конгрессу в 1970 году. – В намерения Соединённых Штатов не входит подрыв легитимных интересов Советского Союза в сфере безопасности».
После окончания холодной войны понятие «легитимных интересов» Москвы потеряло смысл для западных элит, упоённых своим триумфом. Меры по укреплению доверия, о которых договорились в Хельсинки, стали апостериори преподноситься как оружие, способствовавшее разгрому противника в холодной войне. А принципы, не имеющие юридической силы и основанные на доброй воле сторон, – как правила, нарушение которых влечёт за собой неотвратимое наказание (но не в тех случаях, когда их нарушают члены западного сообщества).
В начале 1970-х осознание неизбежной катастрофы, которую повлечёт за собой ядерная война, способствовало трезвомыслию по обе стороны «железного занавеса». Даже если ощущение экзистенциальной угрозы, обострившееся во время Карибского кризиса, ослабло, само существование социалистического лагеря во главе с Советским Союзом оставалось одним из столпов миропорядка. Москва никуда не денется – а, значит, с ней нужно договариваться: таким был лейтмотив действий Запада в годы переговоров в Хельсинки и Женеве. Роспуск СССР и «восточного блока» оказал мощное влияние на западную внешнеполитическую философию, вселив в западных политиков уверенность в том, что распад России и низведение её до роли второразрядной («нерелевантной») державы в принципе возможны. И эта убеждённость продолжает направлять западную политику в отношении Москвы по сей день.
С начала 2000-х Россия последовательно указывает западным партнёрам на ошибочность такой позиции, а её аргументы становятся всё более жёсткими. Пересмотр Москвой границ на постсоветском пространстве, начавшийся в 2008 году в Закавказье и продолжившийся в 2014 году корректировкой границ самой России, стал закономерным результатом отхода Запада от духа Хельсинки, в основе которого лежало признание легитимных интересов противоположной стороны. В 1990-е годы были поставлены под сомнение принципы, изложенные в первой «корзине» хельсинкских договорённостей. В условиях обострения конфронтации с Россией после февраля 2022 года Запад начал демонтаж принципов второй «корзины» (сворачивание экономического сотрудничества) и третьей (разрыв гуманитарных связей, препятствование работы СМИ, вепонизация культуры и спорта). Эпоху Хельсинки на символическом уровне завершил отказ Финляндии от нейтралитета.
Если ОБСЕ выглядит на этом фоне анахронизмом, то сама декларация принципов, выработанная полвека назад, вполне может служить ориентиром для выстраивания диалога и в новую эпоху. Но для этого нужны компоненты, утраченные после 1991 года: военно-политический баланс, взаимное уважение (пусть и основанное на страхе) и признание тех линий, которые не должны быть пересечены. Со стороны расширившейся Западной Европы готовности к этому сегодня не наблюдается. Возникнут ли предпосылки для такого соглашения на линии Москва – Вашингтон (и как это отразится на позиции европейцев), мы, вероятно, увидим в ближайшем будущем.
