2 июня 2026 года в преддверии Санкт-Петербургского международного экономического форума Международный дискуссионный клуб «Валдай» провёл в Санкт-Петербурге экспертный диалог. Такой формат уже стал традиционным. Тема диалога в этом году была такой: «Новый мир – правила выживания: пределы силы и пространство для кооперации».
Среди контуров нового мира, очерченного экспертами «Валдая», можно выделить следующие.
Первый – усиление турбулентности в мире. Она будет проявляться как на геополитическом, так и на экономическом уровне. Турбулентность отражает основной процесс перехода от попыток однополярного доминирования к становлению многополярного мира в будущем. Сразу в нескольких выступлениях Валдайских экспертов отмечалось, что однополярное доминирование уже уходит в прошлое, но новому многополярному миру ещё только предстоит сформироваться. Этот переходный, трансформационный период, очевидно, несёт в себе высокий уровень неопределённости, риски развилок и бифуркаций на пути мировой политики, отсутствие детерминированности развития.
Неопределённость ляжет и в основу действий ключевых акторов мировой политики в среднесрочной перспективе. Она в ощутимой степени будет стимулировать их к нацеленности на борьбу: как за сохранение старого порядка, с одной стороны, так и за достижение нового, с другой. «Ловушка Фукидида», о которой недавно напомнил Си Цзиньпин, практически несомненно продолжит действовать, несмотря на рационализирующие попытки приостановить её влияние. И это понимание фактической неизбежности борьбы и потому нацеленности на борьбу (своего рода – соблазн борьбы) и приведёт к росту турбулентности в будущем мире.
Второй контур нового мира – это изменение характера войны в настоящем и будущем, требующее кардинального пересмотра военных стратегий. Это проявляется как в возрастающем влиянии беспилотных технологий (пока в небе и на море, а в недалёком будущем и на суше) на ход военных действий, так и в асимметричности ответов. В частности, эксперты клуба «Валдай» на примере конфликта США с Ираном делали вывод о том, что в изменившихся условиях войны великая держава утрачивает способность победить среднюю державу (по всем выкладкам традиционного военного искусства гораздо более слабую по своей мощи). По крайней мере, победить быстро и почти бескровно для себя.
Трансформация характера войны уже воздействует и – почти несомненно – будет воздействовать на параметры поведения как великих, так и средних держав в эвентуальных конфликтах. Это может привести к росту провоцирующего поведения со стороны отдельных средних держав и к действию всё той же «ловушки Фукидида» для великих держав уже на этом уровне: что надо вести борьбу сейчас, поскольку дальше будет ещё хуже. Естественно, все это подпитывает и первую тенденцию будущего мира, которую отметили Валдайские эксперты, – и усиливает общую турбулентность.
Третий контур нового мира – это вызов искусственного интеллекта, который даже уже не с каждым годом, а практически с каждым месяцем, а то и с каждым днём становится всё умнее и сильнее. Несомненно, искусственный интеллект может и должен использоваться на благо человечества и для лучшего развития всей нашей планеты. Но пока, к сожалению, две основных сферы, где мы видим его применение, – это война и фальсификация дипломных работ у студентов. Первое лишь усиливает вышеотмеченную тенденцию изменения характера войны. А второе в недалёкой перспективе может привести к тому, что человеческий интеллект (на массовом уровне) станет слабее искусственного. И с почти гарантированной неизбежностью попадёт под влияние ИИ. Дальше можно или пересматривать фильм Стивена Спилберга об искусственном интеллекте, или размышлять самим о подобных ему картинках будущего.
Взаимодействие человеческого «интерфейса» с искусственным интеллектом порождает ещё одну неопределённость будущего. Один аспект этого – пресловутый «технофеодализм». И усиление мощи корпораций (и их руководителей), занятых продвижением искусственного интеллекта. В последние месяцы мы видим – по нарастающей – заявления, лекции, интервью этих лидеров корпораций, где они говорят уже не столько о технологиях, сколько о параметрах того, каким они видят общество и цивилизацию будущего. А поскольку порой представления о морали и самоограничителях у некоторых лидеров корпораций ИИ носят весьма своеобразный характер, то наряду с термином «технофеодализм» появился уже и термин «технофашизм».
Другой аспект взаимодействия человека и ИИ связан с тем, что геополитическая борьба переносится и на сферу искусственного интеллекта. Стратегии ряда незападных стран о необходимости суверенного контроля за искусственным интеллектом, если допустить саму возможность их реализации на практике, могут привести к совсем новому аспекту войны – войне враждующих суверенных искусственных интеллектов между собой. О таком не писали даже в сценариях для Спилберга.
Четвёртый контур нового мира, тесно связанный со всеми тремя предыдущими и, пожалуй, самый главный для каждого отдельного человека, – проявляется на эмоциональном уровне. Это эмоция страха. Страха перед будущим. Во всех смыслах – геополитическом, экономическом, технологическом, повседневном, на уровне семей и домохозяйств. Валдайские эксперты отмечали, что этот страх перед будущим – как эмоциональная реакция на происходящее и затуманенность предстоящего – только укрепляется. Он усиливает турбулентность, а также подрывает веру в прогресс, которая задавала со времён эпохи просвещения одну из базовых рамок для идеализированного образа человечества в XIX–XX веках.
Ключевая установка прогресса, что будущее будет лучше, сейчас всё чаще заменяется восприятием, что будущее станет только хуже. Ещё хуже. Технологический прогресс приводит к вышеотмеченному «технофашизму». С социальным прогрессом картинки будущего тоже порой нерадостные.
Как же выживать в таком новом мире? И есть ли какие бы то ни было правила для выживания? Что касается «человеческого интерфейса», то поскольку на базовом эмоциональном уровне ключевым является возрастание страха, то, как отмечали эксперты «Валдая», важнейшим правилом выживания становится контроль за эмоциями (или управление эмоциями). И рационализация собственного поведения. Это значимо как для каждого отдельного человека, так и для человеческих обществ в целом. И, что особенно важно, – для политических и корпоративных лидеров, принимающих решения о параметрах мира будущего. Поскольку ведь и пресловутая «ловушка Фукидида» – тоже вырастает из эмоции страха.
Но всё это – только про «человеческий интерфейс», хотя и здесь постулируемое правило рационализации политического поведения, будем честны, вряд ли достижимо. Что же касается искусственного интеллекта, то, по крайней мере сегодня, у него нет эмоций, а есть просчитываемые на основе баз данных и больших языковых моделей лишь симулякры эмоций для удовлетворения (пока) человеческого потребителя. Искусственный интеллект не знает страха. Это, с одной стороны, хорошо, но в контексте геополитической борьбы – очень плохо. Впрочем, в том же фильме Спилберга хотя бы один робот-ребёнок стал испытывать настоящие человеческие эмоции. Так что не всё потеряно?
