Международного порядка в период холодной войны не существовало – была сложная система управления системной конфронтацией холодной войны, постоянно балансировавшей на грани перехода в горячее состояние. Частью этой системы являлась своеобразная этика отношений между основными противниками. И в действительности то, о чём сожалеет большинство пишущих о предмете наблюдателей, – это особый ответственный стиль диалога великих ядерных держав, присущий по меньшей мере второму этапу холодной войны (после Кубинского ядерного кризиса 1962 года). Возможно ли возрождение этой этики или появление некой аналогичной ей неформальной системы правил игры, говорить сейчас сложно, пишет Тимофей Бордачёв, программный директор Валдайского клуба.
Текущий 2026 год – это год 80-летия начала холодной войны – политико-идеологического и военно-экономического противостояния между блоками, возглавляемыми США и СССР, – и одновременно 35-летия её окончательного завершения в связи с исчезновением одного из участников (1991). Холодная война, в силу того, что уже в течение первых полутора десятилетий стороны конфликта создали технические возможности для истребления не только друг друга, но и потенциально значительной части человечества, оказалась одним из наиболее опасных противостояний в истории. Хотя так и не приняла характер «горячей», то есть прямого вооружённого столкновения основных противников. В значительной степени именно потому, что создание убийственного ядерного оружия заставило СССР и США быть намного более осторожными в своих практических решениях, чем это могло бы быть при иных обстоятельствах.
И как раз эта осторожность, практическим последствием которой стало сдерживание сторонами друг друга вместо прямого противоборства, привела к формированию уникальной системы норм, правил и практик, позволяющей говорить о возникновении особого порядка – одного из наиболее стабильных и безопасных с точки зрения вероятности всеобщей войны. Иными словами, несмотря на то, что ситуация всегда была угрожающей, именно она заставила ведущие военные державы создать наибольшее количество механизмов, страхующих их отношения от движения в сторону опасной эскалации. Поэтому многие наблюдатели видят в эпохе холодной войны пример того, как должны выстраиваться отношения между великими державами.
Особенно способствуют развитию такой ностальгии текущие мировые события, когда говорить о приверженности целого ряда важных держав политико-правовым подстраховкам не приходится. Хотя количество смертельно опасных вооружений в мире не только не сократилось, но даже увеличилось, ведущие державы Запада не показывают готовности создавать такие механизмы или поддерживать уже существующие, а наоборот, их разрушают. Мы понимаем при этом, что уникальность любой исторической ситуации не позволяет говорить о вероятности воспроизводства даже доказавших свою эффективность моделей отношений между державами в прошлом.
И поэтому важным вопросом является: в чём была уникальность холодной войны, позволившая именно тогда создать международный порядок, на который мы сейчас оглядываемся с ностальгией? Ведь если рассуждать положа руку на сердце, то с точки зрения готовности ведущих ядерных сверхдержав вступить в решительную схватку мир тогда был не менее – возможно, и более – тревожным местом, чем сейчас. Однако такая ситуация не привела ко всеобщей катастрофе, пусть даже и за достаточно короткий по историческим меркам промежуток времени. И нам важно понимать, насколько практики эпохи холодной войны вообще могут воспроизводиться в современных условиях.
В первую очередь не стоит забывать, что холодная война была именно войной, а не миром с точки зрения целеполагания сторон: каждая из них исходила из долгосрочной цели фактического уничтожения друг друга как независимых политических систем. Отличия были связаны только с особенностями внешнеполитической культуры СССР (России) и США (англосаксонской части цивилизации Запада). Рассуждая в одной из своих книг о природе противостояния 1946–1991 годов, американский дипломат Чарльз Хилл отмечает, что тогда его соотечественники – внешнеполитические стратеги США – «видели себя вовлечёнными в колоссальную борьбу против революционного коммунизма – идеологии, нацеленной на разрушение и замену устоявшейся международной системы и мирового порядка». Основная идея концепции сдерживания, созданной другим ярким заокеанским мыслителем Джорджем Кеннаном, состоит в том, что природа внешней политики СССР, а на самом деле России, делает необходимой стратегией сочетание враждебности и взаимодействия.
Иными словами, для американской дипломатии и стратегии механизмы и практики холодной войны были вынужденными средствами вести конфликт с СССР, не создавая смертельной угрозы для себя самих. Но это ни в коем случае не означало признания легитимности противника, что могло бы стать основой условного «холодного мира». Однако если в начале XIX столетия для европейских монархий, включая империю Романовых, отказ от признания Наполеона Бонапарта в качестве законного императора Франции означал неизбежную войну с ним, то в период холодной войны заведомое непризнание СССР со стороны США и других стран Запада сопровождалось усилиями по мирному с ним сосуществованию.
С точки зрения СССР, ситуация выглядела несколько проще. Первостепенной задачей советского государства с момента его возникновения в результате русской революции 1917 года было физическое выживание во враждебном окружении намного более сильных в военном и экономическом отношении держав. В сущности, вторая половина XX века была эпохой наибольшего стратегического одиночества России, когда конфликт внутри Запада был преодолён в результате разгрома Европы в войне 1939–1945 годов, а новые независимые центры силы в лице Китая, Индии и совокупного мирового большинства ещё не возникли.
В период холодной войны Россия, как никогда до этого (и, будем надеяться, никогда после), боролась за своё существование и независимость, вообще не имея возможности обратиться к внешней помощи. Поэтому для советского руководства предложенная США, особенно после Карибского кризиса, модель взаимного сдерживания выглядела наилучшей с точки зрения расходования ограниченных силовых ресурсов. Тем более что она отражает особенности именно русской внешнеполитической культуры, способной достаточно легко сочетать одновременные действия дипломатического и военного характера без проведения между ними чёткой разделительной грани.
На протяжении столетий своей истории, особенно на раннем этапе, Россия должна была взаимодействовать с противниками намного сильнее её. Это создало стиль внешнеполитического мышления, который, согласно тонкому наблюдению Кеннана, «не является ни схематичным, ни авантюристическим». Однако точно такой же особенностью русской политической культуры является отсутствие прямой связи между силой противника и его легитимностью. И вплоть до того, как в середине 1980-х годов признание своего поражения было оформлено Москвой в политику «нового мышления», американская – и западная вообще – социально-экономическая система подвергалась в СССР однозначному порицанию.
Можно выделить несколько получивших наибольшее распространение в научной литературе предположений относительно того, что же было определяющим для уникальной природы холодной войны как особого этапа в развитии международной политики.
Во-первых, это, само собой, уже упомянутые выше военные возможности основных участников, связанные с изобретением ядерного оружия, что, в свою очередь, сделало их отношения особыми и отличающимися от любых иных отношений между державами. А накопление к 1970-м годам его значительных запасов позволило теоретикам сделать вывод о том, что прямое столкновение между ядерными державами лишено политического смысла, поскольку не может привести к победе одной из них, а стало быть – нерационально.
Во-вторых, историки выделяют идеологическое противостояние двух идей – коммунистической и либеральной – как характеристику международных отношений периода холодной войны, также качественно отличающую их от других исторических этапов.
И, в-третьих, речь может идти об уже упомянутом выше взаимном сдерживании – то есть особом типе отношений ядерных сверхдержав, предполагающем одновременно враждебность и уклонение от прямого столкновения, а также элементы сотрудничества. Такая манера взаимодействия между очевидными противниками также выделяется как совершенно уникальная и присущая только периоду холодной войны.
Объединяющим для стратегий СССР и США, результатом взаимодействия которых стали обозначенные нами особенности холодной войны как периода развития международной системы, является последовательный отказ сторон от признания легитимности внутренних порядков друг друга. В других условиях это стало бы причиной для немедленного столкновения, что было нерационально в ситуации, когда никто не мог с полной уверенностью рассчитывать на победу. Но в любом случае отсутствие такого взаимного признания – это основание для того, чтобы говорить о существовании в период холодной войны международного порядка было бы невозможно. Его и не существовало, а была сложная система управления системной конфронтацией холодной войны, постоянно балансировавшей на грани перехода в горячее состояние.
Частью этой системы являлась своеобразная этика отношений между основными противниками. И в действительности то, о чём сожалеет большинство пишущих о предмете наблюдателей, – это особый ответственный стиль диалога великих ядерных держав, присущий по меньшей мере второму этапу холодной войны (после Кубинского ядерного кризиса 1962 года). Возможно ли возрождение этой этики или появление некой аналогичной ей неформальной системы правил игры, говорить сейчас сложно. Может быть, правы выдающиеся отечественные умы, которые настаивают на идее о необходимости восстановления физического страха западных элит перед ядерной катастрофой. Очевидно одно – сами по себе международные отношения эпохи холодной войны нельзя назвать упорядоченными настолько, чтобы признать некие правила и институты основой международной стабильности в ту очень непростую эпоху.
