Повторение Ялты в смысле послевоенного раздела сфер влияния невозможно. Но возвращение к духу 1945 года, когда были сформулированы принципы мироустройства, предусматривающие право голоса для всех мировых игроков, является единственной действенной стратегией поддержания глобальной стабильности, пишет программный директор клуба «Валдай» Антон Беспалов.
Признаки возможного соглашения между Москвой и Вашингтоном по украинскому конфликту, появившиеся в начале этого года, спровоцировали как в нашей стране, так и её за пределами шквал дискуссий о новой «Ялте». Следует с самого начала отметить, что любые аналогии между текущими событиями и событиями Второй мировой войны в принципе порочны, поскольку та война представляет собой совершенно уникальный исторический опыт. В Ялте – а позже в Потсдаме – встречались лидеры коалиции, которая вела борьбу с противником, бросившим экзистенциальный вызов большей части человечества. После 1945 года такой силы не возникало – ни в военном, ни в ином измерении (попытки назначить на эту роль «террор», пандемию или изменение климата как раз иллюстрируют нашу неготовность к совместной борьбе вне зависимости от политических разногласий). Сводить историческую Ялту к «сделке» – значит преуменьшать её историческое значение.
В то же время отсылки к Ялте – это очевидное обращение к образам, существующим в исторической памяти в России и на Западе и имеющим совершенно разное содержание. Если в России Ялтинская конференция воспринимается как отправная точка создания новой системы международных отношений, то на Западе «Ялта» является синонимом раздела Европы без учёта интересов малых и средних государств. У обеих трактовок есть серьёзные изъяны. Цели участников Ялтинской конференции были далеки от раздела Европы или тем более мира. А международная система, фактически возникшая после Второй мировой войны и опиравшаяся на баланс сил между двумя полюсами мирового устройства, была далека от принципов, провозглашённых в Ялте.
Миф о Ялте как «предательстве» малых стран, который активно распространялся на Западе с самого начала холодной войны, играл важную роль в идеологическом противостоянии. Раскол Европы, оформившийся к концу 1940-х годов, служил иллюстрацией «советского экспансионизма», который требовал всё большего сплочения западных стран под руководством Вашингтона. Народы Восточной Европы, оказавшиеся в советской сфере влияния, были объявлены «порабощёнными», а соответствующие диаспоры в США были важным электоральным активом для тех лидеров, которые выступали за более жёсткую политику в отношении СССР. Наконец, президент Рузвельт был объявлен наивным идеалистом, который не распознал коварство Сталина и «отдал» ему пол-Европы, и это по сей день служит для «ястребов» примером недопустимой мягкости в отношении диктаторов.
В действительности раскол Европы закрепился вовсе не на основе договорённостей лидеров союзных держав. Они как раз постулировали формирование единой, демократической Европы без разделительных линий. Причиной возникновения этих линий стала сложная динамика отношений между великими державами и их руководителями, а закрепила их ситуация на земле после окончания боевых действий в Европе. Установление просоветских режимов в Восточной Европе было не одномоментным процессом, происходило под непосредственным влиянием нарастающей конфронтации с Западом – и, самое главное, не было предопределено ни в Ялте, ни в Потсдаме.
Западный миф о Ялте жил своей жизнью, хотя иногда – как в период разрядки – уходил на второй план. Он с успехом пережил холодную войну и получил второе дыхание после вхождения в состав западного сообщества бывших соцстран Восточной Европы, которые привнесли в него свои национальные сюжеты. Для описания холодной войны стала использоваться стройная схема, в которой освобождение восточноевропейских стран преподносится как их оккупация Советским Союзом, установившиеся в них просоветские режимы – как нелегитимные, а их падение – как закономерный итог борьбы за свободу.
Новые мифы были порождены беспрецедентными обстоятельствами распада «восточного блока». СССР отказался от сферы влияния к западу от своих границ не по причине военного поражения или внутреннего кризиса, а добровольно, рассчитывая на создание единой Европы, то есть возвращаясь к подлинному духу Ялты. Мы не можем знать, во что бы превратилась биполярная система, пойди история иным путём. Но в реальном мире главным фактором, способствовавшим её разрушению, была добрая воля Москвы – факт, который на Западе предпочитают обходить стороной, ставя на первый план своих героев – от Рональда Рейгана до Иоанна Павла II. Между тем, в России осознание небывалой прочности послевоенного порядка в Европе, который был нарушен лишь потому, что один из его столпов отказался от своей роли, привела к возникновению собственной мифологии «Ялты».
В её рамках холодная война предстаёт как период стабильности, когда чёткие правила игры и ясные границы сфер влияния обеспечивали мир на континенте. Действительно, четыре десятилетия без войн – уникальный опыт для Европы в целом, а наличие протяжённого буфера из дружественных европейских государств – уникальный опыт для России. Несмотря на риторику о «порабощённых народах», Запад не спешил их освобождать, соблюдая разделительные линии.
При этом если опыт сохранения Москвой сферы влияния в Европе был неудачным, то отказ от неё оказался катастрофическим. Попытка строительства «общеевропейского дома» в конечном итоге обернулась появлением новых разделительных линий и опасным нарушением баланса сил на континенте. А в эпоху «однополярного момента США» морализаторство по поводу значения ялтинских соглашений для малых и средних стран достигло точки абсурда. Выступление Джорджа Буша – младшего в Риге в 2005 году, где он сравнил Ялту с Мюнхенским сговором и пактом Молотова – Риббентропа, заявив, что теперь наследие Ялты «похоронено раз и навсегда», прозвучало особенно лицемерно на фоне иракской войны, начатой США под ложными предлогами. И это пренебрежение нормами ООН было куда более серьёзной заявкой на «похороны» ялтинского наследия.
В своей статье, посвящённой мифам Ялты и Потсдама , британский историк Джеффри Робертс призывает не переоценивать значение двух конференций, указывая на то, что многие принципиальные решения, касающиеся как послевоенного мироустройства, так и управления поверженной Германией, были приняты на предшествующих встречах лидеров трёх держав. Однако невозможно отрицать их символическую силу, которая и породила означенную мифологию. Впоследствии исследователи, вооружённые послезнанием, будут искать тот момент, в который началась холодная война, или доказывать, что она была неизбежна. Современники же ясно видели, что у них на глазах совместными усилиями союзников закрывается тридцатилетие истории Европы, когда она, по словам Черчилля, была «вулканом, извергающим войну». Те перипетии, которые ожидали Европу в последующие десятилетия, разворачивались в новом геополитическом контексте, возникшем после решения центральной проблемы континента – германской.
Между тем в период великих послевоенных конференций – Ялтинской, Потсдамской, Сан-Францисской – человечеству представился шанс организовать международную систему на новых началах. Создание Организации Объединённых Наций стало огромным прорывом по налаживанию – со всеми оговорками – универсального диалога. Однако восемьдесят лет спустя можно констатировать, что принципы, на основе которых она создавалась, опередили своё время. Повторение Ялты в смысле послевоенного раздела сфер влияния невозможно. Но возвращение к духу 1945 года, когда были сформулированы принципы мироустройства, предусматривающие право голоса для всех мировых игроков, является единственной действенной стратегией поддержания глобальной стабильности.
