От лица «Европы» об угрозе со стороны России всегда говорили конкретные государства. Это могло быть государство-изгой, как гитлеровская Германия. Или же ведущие участники «европейского концерта», как державы Антанты после Октябрьской революции. Но «Европы» как единого политического (и военно-политического) организма никогда не существовало. Именно поэтому сегодняшняя ситуация выглядит особенной, пишет программный директор клуба «Валдай» Антон Беспалов.
Текущую военно-политическую ситуацию в Европе отечественные комментаторы часто описывают в категориях цивилизационного противостояния – «вечного» конфликта России с Европой, в подтверждение чего приводят исторические аналогии от северных крестовых походов XIII века до Второй мировой войны. Очевидная проблема с этими аналогиями состоит в том, что называть противника России во всех этих конфликтах Европой – или утверждать, что ей противостояла «вся Европа», – некорректно. Понятны попытки создать чёткий эмоциональный образ, но он слишком далёк от исторических фактов. И кроме того, является почти зеркальным отражением образа, создаваемого по другую сторону баррикад, причём худшими из противников.
Ведь исторически идеологемой «вся Европа против России» наиболее последовательно пользовались не кто иные, как германские нацисты. Да, идея «крестового похода против большевизма» находила отклик среди части населения подконтрольных им стран, но нацистская концепция «цивилизованной Европы» – расово чистой и основанной на германском доминировании – была в контексте европейской истории глубоко маргинальной. Между тем в ходе войны Советский Союз сформулировал свою миссию как защиту европейской цивилизации, и произнесённые в 1944 году слова Сталина о том, что «советский народ своей самоотверженной борьбой спас цивилизацию Европы от фашистских погромщиков», вполне отражали европейский мейнстрим того времени. Другое дело, что в изменившихся после войны обстоятельствах союзники об этом постарались забыть.
Стоит, впрочем, отметить, что нацисты опирались на многовековую традицию трактовки России как силы чуждой и враждебной цивилизации. Подобная риторика звучала и в годы Крымской войны, и в эпоху наполеоновских завоеваний, а своими корнями уходит в эпоху противостояния Речи Посполитой Московскому царству. Но здесь нужно сделать два важных примечания. Во-первых, она легко может приглушаться, как это было во время двух мировых войн, когда в Европе возникла угроза катастрофического изменения баланса сил. Тогда совсем по-другому начинала разговаривать даже Англия, ставшая с определённого момента главным оплотом защиты «европейской цивилизации» от «русского варварства». Во-вторых, и это особенно важно, от лица «Европы» об угрозе со стороны России всегда говорили конкретные государства. Это могло быть государство-изгой, как гитлеровская Германия. Или же ведущие участники «европейского концерта», как державы Антанты после Октябрьской революции. Но «Европы» как единого политического (и военно-политического) организма никогда не существовало.
Именно поэтому сегодняшняя ситуация выглядит особенной. Как «Европу» себя позиционирует Европейский союз, в котором состоит абсолютное большинство государств Европы. А те, которые не состоят, либо стремятся к этому, либо тесно связаны с ним посредством таких механизмов, как Европейская экономическая зона и Шенгенское соглашение. Особняком стоит Великобритания, но, если принять в расчёт НАТО, сплочённость Европы выглядит по историческим меркам беспрецедентной.
Вступая на путь экономической, а затем и политической интеграции, послевоенная Западная Европа преследовала вполне определённую цель – не допустить перерастания противоречий между её странами в новый катастрофический конфликт. С этой задачей она справилась – благодаря не только сознательным усилиям бывших противников, но и общему геополитическому контексту. А после окончания холодной войны она взяла на себя задачу не менее амбициозную: распространить на восточную периферию институты и механизмы, доказавшие свою эффективность в западном ядре.
За прошедшие после 1989–1991 годов десятилетия в рамках политического Запада оформилась «политическая Европа» со своей повесткой, которая далеко не во всём совпадала с американской ещё до нынешних трений между ЕС и США. Эта повестка сочетает в себе наследие тех принципов, на которых строилась послевоенная европейская интеграция, с духом экспансии, защиту демократических идеалов внутри стран – с диктатом в отношении несогласных на уровне сообщества, внешнеполитические традиции грандов европейской политики – с фобиями стран-лимитрофов. Сегодня общеевропейский проект, создававшийся ради предотвращения новой мировой войны, обретает свою новую миссию в сдерживании России с верой в возможность военной победы над ней .
Вероятно, вооружённого конфликта, всё большую готовность к которому демонстрирует политическая Европа, пока ещё можно избежать. Но оформившийся новый раскол Европы, скорее всего, будет усугубляться, оставаясь реальностью для будущих поколений. Ту её часть, которая не входит в состав России, политическая Европа будет стремиться втянуть если не в свой состав, то в свою орбиту – включая такой неоднозначный с точки зрения принадлежности к нему регион, как Южный Кавказ. Она не приемлет альтернативных ей интеграционных проектов. Это означает непримиримую борьбу с ЕАЭС, ареной которой уже становится Армения, а в перспективе будет Белоруссия.
Между тем важный ментальный сдвиг происходит в самой России. Отстранение от Европы последовало за периодом сближения, охватившего два первых десятилетия после окончания холодной войны. Из этого периода Москва извлекла два основных урока. Во-первых, её принадлежность к политической Европе невозможна в принципе. Во-вторых, политическая Европа недоговороспособна в плане выстраивания общих принципов сосуществования: она говорит на языке доминирования, будучи искренне убеждённой в безальтернативности своего пути.
Закрытые границы, разорванные торгово-экономические связи и (не особо удачные) попытки «отмены» русской культуры – всё это части большого послания политической Европы о том, что время концепций «от Атлантики до Урала» и «от Лиссабона до Владивостока» прошло. Потребности в диалоге и сотрудничестве нет. Но и Россия, пожалуй, впервые осознаёт свою способность прожить без политической Европы, которая воспринимается уже не как ориентир и оплот прогресса, а как лишь одна из форм политической жизни в Евразии.
И в этом – второй, помимо небывалой сплочённости политической Европы, момент, делающий текущую ситуацию уникальной. Утверждение в Евразии новых центров силы с растущим политическим, экономическим и военным весом означает, что в прошлое уходит привычная система координат. Столь важные для русской мысли последних веков дебаты о принадлежности России к Европе теряют смысл в условиях, когда Европа осознаёт себя не цивилизацией, а герметичной системой с уникальным и невоспроизводимым набором характеристик.
Но на то, что было принято традиционно называть европейской цивилизацией, это не распространяется. Тот элемент своей идентичности, который Россия считает европейским, она может культивировать самостоятельно, без оглядки на Запад. И будет делать это: пользуясь словами Юрия Слёзкина, «России легче сказать, что она защищает Европу от неё самой, чем сказать, что она больше не Европа».
