Меморандум о взаимопонимании, подписанный Соединёнными Штатами Америки и Ираном 17 июня 2026 года, зачастую трактуется как соглашение о прекращении огня, дипломатический прорыв либо первый шаг к возобновлению процесса ядерного урегулирования. Подобные интерпретации вполне объяснимы, однако они не раскрывают суть. В конечном счёте значимость данного документа может проявиться по совершенно иной причине: он представляет собой попытку восстановить доверие после войны, разрушившей политический фундамент предшествующей дипломатии, полагает Ранджбар Мешкин Даниал, преподаватель РУДН им. Патриса Лумумбы.
На первый взгляд меморандум представляется весьма амбициозным. Он декларирует немедленное прекращение военных операций, обеспечивает возобновление судоходства в Ормузском проливе, открывает путь к смягчению санкционного режима, предусматривает разблокировку замороженных активов, предполагает оказание Ирану масштабной экономической помощи, а также задаёт шестидесятидневные временные рамки для согласования окончательного соглашения. Однако более внимательное прочтение показывает, что данный документ скорее откладывает, а не разрешает ключевые противоречия, породившие этот конфликт.
Ядерный вопрос по-прежнему остаётся нерешённым. Будущее обогащения урана не определено. Статус ядерной инфраструктуры Ирана не урегулирован. Объёмы и последовательность этапов смягчения санкционного режима – предмет будущих переговоров. Даже механизмы реализации отложены до последующих обсуждений. Таким образом, меморандум не разрешает конфликт, а институционализирует временную паузу в противостоянии.
Наиболее примечательной чертой данного текста является то, чего он не предусматривает. В отличие от Совместного всеобъемлющего плана действий (СВПД) 2015 года, который по своей сути являлся ядерным соглашением, Исламабадский меморандум представляет собой преимущественно политический и стратегический документ. СВПД предпринимал попытку детального регулирования вопросов, касающихся центрифуг, накопленных запасов, уровней обогащения, инспекций и процедур верификации. Новый меморандум избегает подобной конкретизации. Вместо этого он формирует временные политические рамки, в пределах которых могут обсуждаться данные вопросы.
Это различие имеет принципиальное значение, поскольку претерпела изменения сама природа конфликта. До начала войны ключевые разногласия касались ядерного потенциала. После войны в центр противоречий выходит вопрос доверия.
Рационалистическая теория войны Джеймса Фирона предлагает продуктивную концептуальную основу для осмысления данной трансформации. Фирон выделяет три основные причины войны между рациональными акторами: неопределённость относительно решимости оппонента, проблема надёжных обязательств и неделимость предмета спора.
Представляется, что война разрешила первую из указанных проблем. Обе стороны накопили значительный объём информации о готовности оппонента нести издержки и идти на эскалацию. Соединённые Штаты продемонстрировали готовность к применению военной силы, несмотря на продолжающиеся дипломатические контакты. Иран, в свою очередь, доказал свою способность вести затяжной конфликт и наносить ущерб региональным интересам, несмотря на внутреннее и внешнее давление. Таким образом, объём доступной информации возрос.
Однако вторая проблема – проблема надёжных обязательств – обострилась.
История ядерных переговоров породила глубокое недоверие между обеими сторонами. Вашингтон указывает на региональную активность Ирана и его прогресс в реализации ядерной программы. Тегеран, в свою очередь, ссылается на выход США из СВПД и военные действия, предпринятые в период, когда переговоры ещё продолжались . При этом вопрос о том, чья интерпретация – иранская или американская – является справедливой, имеет второстепенное значение по сравнению с осознанием стратегических последствий: в настоящее время ни одна из сторон не считает устные заверения достаточной гарантией.
Данное обстоятельство позволяет объяснить одну из наиболее нетривиальных особенностей меморандума. Документ обусловливает необходимость принятия осязаемых мер по реализации ещё до начала всеобъемлющих переговоров. Необходимо возобновить судоходство, приступить к смягчению экономических ограничений, обеспечить доступ к замороженным активам и прекратить военные операции. Фактически меморандум подменяет обещания реальными действиями.
Таким образом, шестидесятидневный период не следует трактовать как временное окно для переговоров. Его целесообразнее рассматривать как период проверки уровня доверия. Иран стремится получить подтверждение того, что Соединённые Штаты и их партнёры готовы поддерживать процесс деэскалации. Вашингтон ищет доказательства того, что Иран сохранит статус-кво в своей ядерной программе и региональной политике. Меморандум предоставляет обеим сторонам время для оценки реальных шагов, а не риторики.
Однако даже в случае успешного урегулирования проблемы надёжных обязательств, третья проблема, обозначенная Фироном, сохраняет свою актуальность. Вопрос обогащения урана может оказаться принципиально неделимым.
Большинство противоречий допускают компромиссное разделение. Санкции могут сниматься постепенно, экономическая помощь предоставляться поэтапно, а развёртывание вооружённых сил сокращаться пошагово. Однако вопрос ядерного обогащения занимает особое место в политической плоскости. Для Тегерана обогащение стало символом суверенного равенства и технологической независимости. В то же время для многих американских политиков, в особенности в рамках нынешней администрации, сам потенциал обогащения рассматривается как ключевая угроза нераспространению.
Это порождает конфликт между двумя труднопримиримыми позициями: полным отказом от обогащения и суверенным правом на его осуществление. В отличие от графиков смягчения санкций или протоколов инспекций, данные принципы не поддаются простому разделению. Меморандум откладывает разрешение этого противоречия, но не устраняет проблему.
Так что наиболее значимым стратегическим итогом войны может оказаться вовсе не вопрос ядерной программы Ирана, а ситуация вокруг Ормузского пролива.
Конфликт наглядно продемонстрировал, что основным источником рычагов влияния Ирана является не столько его ядерная программа, сколько его географическое положение. Временное нарушение морского судоходства повлекло за собой немедленные последствия для глобальной экономики. Серьёзному давлению подверглись рынки энергоносителей, судоходные маршруты и экономики стран региона. В практическом плане война выявила, что контроль над стратегически важным участком морских коммуникаций может обеспечить Тегерану более оперативный потенциал сдерживания, чем латентный ядерный статус.
Это обстоятельство объясняет, почему возобновление судоходства в Ормузском проливе занимает столь важное место в меморандуме. Для Вашингтона восстановление морской торговли выступает безотлагательной стратегической целью. Для Тегерана же этот кризис наглядно продемонстрировал политическую ценность его географического положения. Таким образом, обе стороны выходят из конфликта с возросшим осознанием значимости Ормузского пролива как источника влияния.
Рассматриваемый с этой точки зрения меморандум представляет собой не столько мирное соглашение, сколько состояние временного равновесия. Он позволяет правительствам обеих стран заявить о достижении успеха. Вашингтон может ссылаться на возобновление судоходства в Ормузском проливе, прекращение военных действий и перспективу будущих ядерных ограничений. Тегеран имеет полное право указывать на сохранение режима, закрепление статуса обогащения урана как предмета переговоров, а не как безвозвратно утраченного потенциала, а также на перспективу смягчения санкций. Однако фундаментальные разногласия сохраняются в неизменном виде.
Оптимистичная интерпретация сводится к тому, что шестидесятидневный период позволит постепенно восстановить доверие и создать условия для более всеобъемлющего урегулирования. Пессимистичный сценарий предполагает, что меморандум лишь отсрочивает неразрешённые противоречия. В подобном прочтении этот документ знаменует собой не начало мира, а лишь первую из целой серии согласованных пауз в продолжающемся стратегическом соперничестве.
Истинное значение Исламабадского меморандума, таким образом, может заключаться не в том, что он разрешает, а в том, что он выявляет. После многих лет несостоятельной дипломатии и дорогостоящей войны главный вопрос уже не в том, способны ли Иран и Соединённые Штаты вести переговоры. Очевидно, что способны. Главный вопрос в том, обладает ли хотя бы одна из сторон достаточным уровнем доверия, чтобы придать этим переговорам смысл. Именно этот фактор (а не уровень обогащения или графики смягчения санкций) может стать определяющим в течение предстоящих шестидесяти дней.
